Любимая женщина офицера - Ира Орлова

class="p1">Я смотрю на него сейчас, здесь, в парке. Как он снова, как заведённый идиот, набирает мой исправленный номер. Как хмурится, глядя на экран, где светится «ошибка». Как сжимает телефон, будто хочет раздавить его в кулаке.

И я понимаю: в этот раз… я его не отпущу. Хватит. Набегался, навоевался, нажился в своё удовольствие, пока я тут круги ада нарезала.

Привыкли на баб всё повесить и в закат, к новой жизни, к «чистому листу»?

И я понимаю: в этот раз… я его не отпущу. Хватит. Набегался, навоевался, нажился в свое удовольствие, пока я тут круги ада нарезала. На баб всё повесил — и в закат, к новой жизни?

Нет, дорогой. В этот раз… у тебя не получится. Ты останешься здесь. Со мной. И будешь жрать эту реальность полной ложкой, пока не привыкнешь к её горькому вкусу. Даже если мне придётся сломать тебе жизнь, чтобы ты не смог уйти, я это сделаю.

И совесть меня не замучает. У матерей, которых предали, совести нет — у них есть только инстинкт защиты своего гнезда. И моё гнездо ты больше не разоришь.

Глава 15.

* Егор *

Провожу ладонью по лицу, по жесткой отросшей щетине. Смотрю на экран телефона с такой ненавистью, будто этот кусок пластика и стекла лично виноват во всём.

Надя исчезла.

Испарилась так, будто вычеркнула меня из реальности одним движением.

Быстро и навсегда.

Нахожу ее страницу в соцсетях. И натыкаюсь на сухую строчку: «Пользователь ограничил доступ».

Блок. Да твою же мать!

Сжимаю челюсть так, что зубы скрипят. Чувствую себя идиотом, который ломится в запертую дверь дома. Но я не могу остановиться.

С упорством осла нахожу Олю. Ту самую подружку, соседку, которая всегда смотрела на меня с легким подозрением, будто знала, что я принесу только беду.

«Привет. Это Егор. Срочно. Где Надя?»

Минуты тянутся как часы. Вижу это издевательское «печатает…», которое то появляется, то пропадает, выматывая душу.

Я уже готов швырнуть телефон об асфальт, когда Ольга наконец набирает. Принимаю вызов мгновенно.

– Слушаю, – бросает она сухо и с такой неприязнью, что я буквально печенью чувствую, что дело дрянь.

– Где Надя? – не расшаркиваюсь в реверансах.

Она тяжело, с огромным презрением выдыхает. Практически обкладывает меня матом этим звуком.

– А ты, значит, всё-таки решил вспомнить, что у тебя не только Ника существует? – чеканит Оля. – Решил проверить, жива ли еще та, кто на себе твою тушу тащила и практически под статью себя подвела?

Я закрываю глаза, чтобы сдержать эмоции и не рявкнуть. Обидится же и трубку бросит, а она сейчас моя единственная ниточка к Наде.

– Оля, просто скажи, что с ней.

– А чего так? – хмыкает она с горечью и в ее тоне настоящая, неподдельная боль за подругу. – Не нравятся мои слова? А думаешь Наде понравились фотки твоей вдовушки из вашей постели? Как она ей в личку выкладывала отчеты о том, как вы счастливо воссоединились? Ты хоть понимаешь, что ты с ней сделал? Ты её не просто предал. Ты это сделал с особым садизмом и хочешь каких-то ответов на свои вопросы? Скажи спасибо, что сразу в бан не отправила.

– Что?..

– Ой, не строй из себя клинического идиота, Егор. Это уже даже не смешно, это тошнотворно.

Я резко останавливаюсь посреди улицы. Мимо проносятся машины, люди толкают в плечи, спеша по своим никчемным делам. Под ребрами, начинает закипать ярость.

– Какие ещё фотки, Оля?

– Обычные, блин! – срывается она, и у неё даже дыхание перехватывает от гнева. – Где вы с ней счастливое семейство изображаете! На кровати, в кафешках, в парках! С подписями: «Наконец-то мы вместе», «Наше утро». Ты думаешь, Надя железная? Что она просто так, от скуки всё обрубила и из квартиры съехала?

Я молчу. В моментально складывается картинка. Мой телефон, брошенный на тумбочке, пока я был в душе или возился с Анькой. Ника с её вечными: «Ой, дай посмотреть». И этот чёртов пароль, который я, дебил, так и не изменил.

– Она не могла мне дозвониться… – медленно, по слогам произношу я, и осознание собственной тупости бьет под дых.

– Конечно не могла! – огрызается Оля. – Ты её номер в чёрный список засунул! И её, и мой, и, кажется, половину отделения! Ты просто вырезал нас всех из своей жизни, Егор.

Ника...

Мягкие улыбочки. Сочувственные взгляды. Стерва… Какая же ты расчетливая стерва.

– Где Надя сейчас? – спрашиваю уже спокойнее.

– Уехала.

Внутри всё просто обваливается в пустоту. Будто из-под ног убрали опору, и я лечу в колодец.

– Куда? Где она может быть?

– Не знаю точно. И даже если бы знала, то хрен бы я тебе сказала, – устало, с какой-то безнадежной горечью отвечает Оля. – Она вещи собрала за час. Просто вырвала себя из этого города. И правильно сделала. Если она еще раз увидит твою рожу или очередное семейное фото, она просто не выдержит.

– Она хотя бы…

Я замолкаю. Слова застревают в горле. О чем я хочу спросить? Плачет ли она? Проклинает ли меня? Или, что страшнее всего, ей уже просто всё равно?

– Ты козёл, Егор, – вдруг говорит Оля совсем спокойно. – Вот честно. Породистый такой, эталонный козёл.

Я горько усмехаюсь.

– Уже понял. Поверь, я это уже понял.

– Нет, не понял. Потому что пока ты там со своей Никой с проблемами разбирался, Надя тут просто… сломалась. Она ведь в тебя верила. Она тебя с того света не для того вытаскивала, чтобы ты её в этот свет мордой в грязь макнул.

Я молчу. А что тут скажешь? Прошу у неё верный номер Нади, втайне надеясь на чудо. Оля диктует его.

– И мне тоже больше не звони. Правда, Егор. Хватит уже с нас тебя. Избавь уже от своего присутствия.

Короткие гудки. Я ещё несколько секунд стою, прижимая пластик к уху. Потом медленно опускаю руку.

Ника. Тварь. Как бы она ни строила из себя милую, преданную девочку, как бы ни прикрывалась ребенком, я ведь всегда знал, что скрывается за этой красивой картинкой.

Знал, какая она дрянь, какая расчетливая хищница, но предпочитал не замечать, списывая это на сложный характер или на ее личный ад, через который она прошла одна. Думал, материнство ее смягчило. Каким