Любимая женщина офицера - Ира Орлова

Почему он молчит? Почему испарился? Почему тот, кто клялся в вечной любви, просто выключил её из сети?

И от этой картинки мне наконец-то становится легче. Будто я не просто номер исправила, а по самую рукоять всадила ей нож под ребро. И провернула. Не только ведь мне испытывать эту боль...

Я ведь не дура. Я прекрасно понимаю — она следит. Жадно, запоем, как все эти тихушницы, которые строят из себя великомучениц, а сами пасутся в чужих жизнях. Она сто процентов высматривает каждое моё движение.

Вот я ей и показываю. Картинку. Идеальную, глянцевую, приторную до тошноты.

Мои сторис — это её персональный, детально проработанный ад. Солнечный парк, уютное кафе, нарядная, смеющаяся Анька. И он — мой Егор — всегда на переднем плане.

Плевать, что он хмурится или смотрит в сторону с видом побитой собаки, на экране это выглядит как «брутальная задумчивость» счастливого отца семейства. Семья. Единое целое. Монолит.

Потому что мне тоже больно.

Эта мысль пульсирует в висках, оправдывая каждую мою подлость, каждую ложь. Ты думаешь, Егор, что ты один тут жертва? Что это ты мученик, разрывающийся между долгом и любовью?

Нет, милый. Моя боль она старше твоей.

Ты хоть раз представлял, каково это — объяснять ребенку, почему папа не придет на день рождения? Каково это — ловить на себе сочувственные взгляды окружающих, в которых читается: «Бедная, обрюхатили и бросили, нищая»?

Меня ломало и корежило. Я вытравила из себя всё живое, чтобы просто не сдохнуть. И теперь, когда ты воскрес, ты ждешь от меня понимания? Ждешь, что я поглажу тебя по голове и отпущу к той, другой, которая не видела твоих долгов, не вытирала сопли твоей дочери?

Да хрен тебе.

Моя боль дает мне право быть жестокой. Моя боль — это мой мандат на всё, что я творю. Если я сейчас не вцеплюсь в тебя мертвой хваткой, то всё, что я перетерпела, окажется бессмысленным.

Я не позволю этому случиться. Я не буду единственной, кто страдает в этой истории.

Если ты хочешь быть с ней — ты будешь платить. Тишиной в трубке, чувством вины, этим вечным «абонент недоступен». Я сделаю так, чтобы твоя любовь к ней ассоциировалась только с болью и потерей. Чтобы каждый раз, когда ты вспоминал её имя, у тебя в груди ворочалось то же самое раскаленное железо, которое я носила в себе годами.

Ты будешь «достраивать» нашу семью, даже если стены будут сложены из костей и вранья. Потому что я так решила. Потому что мне было слишком больно, чтобы сейчас позволить тебе быть просто счастливым. Ты задолжал мне целую жизнь, Егор.

А она пусть смотрит. Пусть давится своей хвалёной правильностью и гордостью. Пусть вбивает себе в голову, что она была просто эпизодом, походной грелкой, военным романчиком, который сдох в ту секунду, когда он пересёк границу. Она проиграла по всем фронтам, и я позабочусь, чтобы она это прочувствовала до самого дна.

Я держусь. Почти всегда держусь, играя роль идеальной женщины. Но один раз... один раз меня сорвало.

Просто в клочья. Когда он снова затянул свою заунывную, тошнотворную песню. Про честность. Про «надо вернуть деньги».

Меня словно кипятком обварило, всё нутро обожгло яростью. Какая, к чёрту, ошибка?! Эти деньги — это не цифры на счету, это цена моей просранной молодости!

Это компенсация, Егор!

За то, что дочь твоя годами пустую кашу жрала, пока ты там кувыркался! Ты хоть раз, хоть на секунду своей тупой головой подумал, как я эти бабки выбивала? Сколько порогов оббила, сколько раз врала и унижалась, чтобы нас из съемной конуры не вышвырнули на мороз?

Пусть знает: я — не мышь. Я — тигрица. И своё я не отдам никому.

Меня накрыло. Просто сорвало чеку, и всё то дерьмо, что я копила, выплеснулось наружу едкой, обжигающей кислотой.

– Я верну эти деньги, да? Ты у нас такой благородный, Егор! Прямо рыцарь без страха и упрека, святоша в камуфляже! А дальше что? Нам с Анькой что жрать? Твою вонючую совесть на хлеб намазывать?

Я подошла вплотную, грудь в грудь, так, чтобы он чувствовал моё лихорадочное дыхание, чтобы не мог больше прятаться в своём уютном коконе из чувства вины и чужих надежд.

– Где алименты за прошлые годы, Егор? Где компенсация за мою просранную, выжженную молодость? За то, что я одна всё тянула, пока ты там «перерождался» в чужих руках? Где плата за те бесконечные ночи, когда я выла в подушку, не зная, чем завтра платить за свет и на что купить Аньке чёртовы памперсы? Ты вообще понимаешь, что такое быть матерью-одиночкой, когда твой мужик по документам — жратва для червей? – я уже почти шипела ему в ухо. – Это не красивые цитатки из пабликов про сильных женщин. Это когда ты считаешь сраные копейки в супермаркете и мучительно выбираешь: купить ребёнку яблоки или себе прокладки. Это когда ты боишься сдохнуть от сраного гриппа, потому что твоего ребёнка тогда заберут в приют. Это когда будущего нет — есть только выживание, день за днём, сука, день за днём!

Я усмехнулась. Горько, до тошноты, чувствуя, как внутри всё выгорает.

– И теперь, когда я выбила нам этот чёртов шанс, когда я зубами, ногтями вырвала эти выплаты, чтобы мы не сдохли под забором, я должна просто стоять и смотреть, как ты строишь «чистое и светлое» счастье с этой овечкой? Как ты увозишь ей свою любовь и заботу, а нам оставляешь долги и позорный статус воровки?

Ему было важнее её мнение, чем жизнь собственной дочери.

Но я остановилась. Потому что я не сумасшедшая истеричка. Я — нормальная баба, которая хочет, чтобы у её дочери была обувь по сезону и отец в доме, а не призрак на фото.

Я не требую невозможного. Я готова… чёрт возьми, я готова даже закрыть глаза на всё. На эту его медсестру, на его «прогул», на его внезапное воскрешение из небытия.

Потому что у нас есть ребёнок. Потому что кровь — не вода, и она важнее любых его слюнявых соплей про новую любовь.

Но он должен… он обязан взять эту грёбаную ответственность. Стать отцом. Стать мужем. Нормальным мужиком, а не вот этим вот жалким, сбегающим к новой пассии дезертиром жизни.