Любимая женщина офицера - Ира Орлова

– Разберутся, – отрезаю я. – И с тебя спросят в первую очередь. Ты знала, что я могу быть жив. Ты не искала. Ты просто поставила подпись. Еще разобраться надо, как ты это провернула.

Она улыбается. Холодно, одними губами. В этой улыбке вся её сущность, вся её выживаемость.

– Пусть спрашивают. У матери-одиночки с ребенком на руках? Удачи им.

Я смотрю на неё и понимаю, что она не боится. Вообще. Ей плевать на закон, на мою честь, на ту женщину, которая ждет меня в другом городе. Она уже всё решила. Она вцепилась в этот шанс на сытую жизнь и не отпустит его, даже если ей придется утопить меня в судах.

– Ты не понимаешь, во что влезла, – говорю глухо. – Это государственные деньги, Ника. Это не шутки. Это статья.

– Это ты не понимаешь, – отвечает она, и в её голосе прорезается металл. – Если ты сейчас решишь включить «честного офицера» и дашь заднюю, я молчать не буду. Я не собираюсь идти на дно одна.

Я прищуриваюсь, чувствуя, как на затылке шевелятся волосы.

– Угрожаешь?

– Предупреждаю, Егор. По-дружески, – она наклоняется чуть ближе, и я чувствую шлейф её парфюма. Тяжелый, удушливый, как запах застоявшихся цветов в закрытой комнате. Голос падает до змеиного шипения. – Я скажу, что мы были в сговоре. Что всё это — твой план.

У меня внутри что-то ледяное медленно ползет по позвоночнику.

– Что ты пропал не просто так, – продолжает она, чеканя каждое слово.

Она выдерживает театральную паузу, впиваясь в меня взглядом, в котором нет ни капли той нежности, которую я, кажется, помнил когда-то в «прошлой жизни».

– Я скажу, что ты дезертировал. Что ты отсиживался под юбкой у своей медсестрички-любовницы, пока твоя семья глотала пыль и считала копейки. Ты сам не хотел для нас такой участи и специально подстроил свою пропажу. Помог своему семейству, а сейчас зассал. И решил всё скинуть на меня одну.

Слова бьют снайперски точно.

– А там, кто знает чем ты был занят? Мало ли, может и врагу помогал. Может ты им сдался, чтобы выжить, и передавал данные, пока числился мертвым...

Я резко подаюсь к ней, хватая за плечи.

– Ты с ума сошла?! Ты хоть понимаешь, что ты несешь?! Это трибунал!

– Нет, – спокойно отвечает она, прожигая меня ненавидящим взглядом. – Я не сяду. И я не позволю, чтобы на меня повесили растрату. На дно, Егорушка, так вместе. Как семья. А не я на нарах, Анька в детдом, а ты к своей рогатке.

И взгляд у неё в этот момент такой… решительный, что становится ясно: она не блефует. Она действительно способна выжечь всё вокруг, лишь бы самой остаться в белом.

– Я ребёнка своего не позволю ободрать, – добавляет она. – Если ты как отец не шевелишься, чтобы защитить нас от нищеты, то я буду шевелиться. Любыми способами.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как в висках начинает стучать тяжелый, ритмичный молот. Провожу рукой по затылку, стирая холодный пот.

Сука.

Я ведь пытался по-хорошему. Правда пытался.

Когда мы только приехали в этот проклятый город, я верил, что смогу всё разрулить. Я ведь честно водил Аню в парк. Гулял с ней, покупал ей эти дурацкие шарики, заглядывал в её глаза, пытаясь найти в них свои черты.

Старался принять её как часть себя. Потому что если она моя… то это навсегда.

Но с каждым днём петля только затягивалась. Проблемы росли, как снежный ком, несущийся с горы. Ника давила, вымогая деньги, которых у меня не было.

Командование давило, требуя поминутных отчетов о моем «воскрешении».

А Надя… Надя пропала.

И это бесит, это выворачивает наизнанку больше всего. Потому что из всего этого нагромождения лжи, грязных денег и чужих претензий — она была единственным настоящим и чистым, за которое я держался в своем уме.

Единственной женщиной, к которой я по-настоящему хотел вернуться, когда закрою этот позорный долг перед прошлым.

Я снова, уже почти не глядя, беру телефон. Пальцы привычно бьют по цифрам. Смотрю на экран.

Вызов. Тишина. И снова сухой, издевательский обрыв.

Абонент недоступен.

И внутри меня, где-то под ребрами, медленно и страшно начинает созревать понимание. Надя не просто не берет трубку. Она вычеркнула меня. Просто ушла.

Может быть… возвращаться мне уже просто некуда. Там, где была моя жизнь, теперь такая же пустота, как в этой чертовой трубке. И самое горькое я сам нажал на кнопку сброса.

Глава 14.

* Ника *

Я смотрю на Егора и внутри у меня всё кипит.

Это не просто злость, не та мелкая женская обида, которую можно заесть мороженым или выплеснуть в короткой истерике. Это настоящее, первобытное бешенство.

Оно клокочет где-то в гортани, обжигает легкие, потому что я вижу, как он мечется. Как загнанный зверь в клетке, которую сам же и построил.

Егор ходит кругами по дорожке, не замечая ничего вокруг. Звонит. Сбрасывает. Нервно дергает плечом.

Снова набирает, впиваясь взглядом в экран, будто хочет прожечь его насквозь.

И это всё не про меня. Не про наше общее прошлое, которое я так старательно воскрешала. Не про «нас», которых, возможно, никогда и не было за пределами моих фантазий.

Всё это — про неё. Про эту… святую медичку.

Про ту, что выходила его, вылизала раны и теперь незримой тенью стоит между нами, перекрывая мне кислород. Он здесь, со мной, в моем городе, а мыслями он там, с ней.

Я сжимаю пластиковую ложку в пальцах так, что она готова лопнуть в любой момент. Мне хочется швырнуть этот стаканчик ему в лицо, сорвать эту маску мучительного ожидания, заставить его смотреть на меня.

Ну-ну… звони, дорогой. Надейся. Выгрызай у небес этот несчастный ответный гудок, пока пальцы не сотрёшь о сенсор.

Я чуть улыбаюсь. Лёгкой, почти незаметной улыбкой. Хрен ты ей теперь дозвонишься.

Связь — штука тонкая, особенно когда кто-то заботливый, вроде меня, вовремя обрывает провода. А она? Я видела её взгляд в той прихожей. Такие святоши, как она, не прощают. Они просто вырезают тебя из сердца вместе с мясом, зашивают рану и идут дальше, задрав свой чистенький носик. Гордая и тупая. Вот и прекрасно. Нам же лучше.

Звони, Егор. Слушай это своё «абонент недоступен», пока этот механический голос не