Любимая женщина офицера - Ира Орлова

В штабе же были фотографии с места... Ну где ты был. Жетон твой передали. Шансов-то у тебя практически не было. Говорили, что вроде и останки какие-то были. Но с экспертизой всё тянули. То забрать не могли, то еще что-то, а потом мне помогли и всё решилось....

Отвожу взгляд в сторону окна.

– Я ведь на паблики все подписалась, меня в чаты к женам и матерям добавили. И вот там я стала часто обитать. Сначала это были просто разговоры, глупые жалобы на нехватку денег и туманные перспективы. А потом в нашей там появился человек, который крутился в этих ведомственных кругах и вскользь сказал, что может помочь всё оформить. Сказал, что ребенок имеет полное право на поддержку, что государство эти миллионы всё равно спишет по общим статьям, и вообще, что таких случаев сейчас полно, никто и проверять не станет. Потом появился еще один посредник, уже из юристов, – продолжает она, качая головой, словно сама не верит в то, что говорит. – Потом пошли бесконечные документы, липовые архивные справки, частные консультации, первый гражданский суд… Я клянусь тебе, я сама не заметила, как по уши влезла во всё это дерьмо и пути назад уже не было.

Тут она, надо признать, была абсолютно права, ведь именно так обычно в жизни и происходят самые страшные преступления. Никто не просыпается утром с мыслью стать матерым уголовником.

Всё начинается не с одного большого греха, а с десятка мелких, компромиссных решений, каждое из которых в отдельности кажется почти безобидным, пока колеса этой машины не провернутся и не станет слишком поздно.

– Хорошо, – говорю наконец. Ника резко вскидывает голову, ловя мое слово как спасательный круг: – Я скажу тебе, что мы будем делать дальше.

В её потухших, измученных глазах загорается настоящая надежда:

– Правда? Ты поможешь?

– Да.

Я тоже уже ужасно хочу закончить этот ад, раз и навсегда отрезать от себя эту грязь и суды.

– Я посоветуюсь с юристом, но думаю условным сроком можно будет отделаться. Ты не рецидивистка, раскаешься, поможешь активно следствию. И самое главное вернёшь всё, что у тебя осталось из тех денег. Когда увидят, что ты уже гасишь свой долг, смягчат наказание, я думаю.

– Хорошо. У меня есть часть суммы, я спрятала эти деньги нам с Анькой на чёрный день. Не всё там, конечно, мы ведь успели купить кое-что, но то, что осталось я отдам.

– Отдашь. А остальное будешь выплачивать государству постепенно, сколько бы лет на это ни ушло.

– Хорошо, я согласна. А ты сам? Что будешь делать дальше?

– Уеду. Я ужасно устал от бесконечных судов, от взаимных обвинений, от твоих вечных истерик и разборок. Я устал от тебя, устал от этой квартиры и, если честно, от самого себя в этой роли мстителя. Поэтому эта государственная квартира останется вам с Анькой.

Ника буквально цепенеет, приоткрыв рот:

– Что? Ты отдаешь нам квартиру?

– Да, я всё равно в ней жить не собираюсь, меня от этих стен воротит. Считай это моими алиментами на годы вперед. На будущее Ани. Слышишь меня? Только на неё, не на тебя. Я оформлю всё через юристов, как положено.

Глаза у Ники вдруг подозрительно блестят от подступающих слез, и она подаётся вперед:

– Егор… Господи, спасибо тебе, я…

– Не надо, – я резко поднимаю руку, останавливая этот поток запоздалой благодарности. – Это всё я делаю для Ани. Она не виновата, что вот так у нас всё сложилось. Пусть у девчонки всё будет не так, как у нас.

– А как же мы с тобой?

– Никаких. «Нас» больше нет и никогда не будет. Я говорю тебе прямо. Я сейчас не испытываю абсолютно ничего к тебе, кроме глухого равнодушия, да и… к этому ребенку тоже. Я не чувствую себя отцом, понимаешь? И не хочу, чтобы она ко мне привязывалась, а я к ней.

– Я знаю и всё понимаю. Не дура..

– Но если Ане когда-нибудь действительно понадобится моя помощь, то я помогу, – глухо отрезаю. – Но жить и общаться с вами я не буду.

Она закрывает глаза буквально на секунду, собирая в кулак остатки сил. Мы оба наконец-то, сквозь пепел и судебную грязь, отчетливо поняли, что никакой настоящей любви между нами никогда не было, одна лишь глупая ошибка молодости, а вот её тяжелые последствия нам обоим придется нести на своих плечах до самого конца жизни.

Глава 22.

* Надя *

Над очередным, кажется, уже десятым за сегодня оцинкованным ведром ледяной воды я начинаю всерьёз подозревать, что беременность была придумана природой исключительно для того, чтобы женщины наконец-то осознали, насколько тяжёлой и неподъёмной может быть самая обычная, будничная жизнь.

По крайней мере моя многострадальная поясница сегодня явно решила донести до меня эту нехитрую мысль максимально доходчиво. Отзываясь на каждое движение тупой, ноющей болью, которая разливалась по телу.

– Надька! – доносится вдруг с деревянного крыльца возмущённый, звенящий праведным гневом голос бабушки. – Я тебе сейчас коромыслом, которое в сарае стоит, по одному месту как дам!

Устало закатываю глаза и тихо выдыхаю, понимая, что сейчас начнётся привычная родительская лекция, от которой никуда не деться.

– Ба-а-а, ну не начинай, пожалуйста…

– Посмотри-ка на неё! – искренне возмущается она, всплескивая руками. – Живот вон уже лезет, девка на сносях, а она всё вёдра неподъёмные от колонки таскает, будто двужильная!

– Ну а кто, скажи на милость, виноват, что по всей улице из-за ремонта водопровод третьи сутки как отключили? – пытаюсь я защищаться, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. – Не грязными же нам ходить предлагаешь, в баню-то не натаскав?

– Предлагаю родную старуху на всю улицу не позорить перед соседями! – немедленно, со своей фирменной скорострельностью парирует бабушка. – У меня руки, слава богу, ещё на месте, и спина покрепче твоей будет!

Я тихо фыркаю себе под нос, зная, что спорить с ней, себе дороже. Ведь у неё действительно всё ещё на месте. И жилистые руки, и быстрые ноги, и несгибаемый характер.

В свои семьдесят с хвостиком лет эта удивительная женщина способна мимоходом построить по струнке половину нашей улицу, вторую половину до отвала накормить горячими пирожками.

Но всё равно, сколько бы она ни шумела, я ни за что на свете не