Любимая женщина офицера - Ира Орлова

– Ба, – обрываю я эту театральную паузу.

– М-м? – отзывается она, даже не подняв головы.

– Говори уже, не томи. Всё равно ведь не замолчишь.

Она тут же принимает максимально независимый вид, делая вид, будто до безумия увлечена лепкой очередного пельменя.

– О чём это ты, Наденька? О чём мне говорить-то?

– Начинай уже свою лекцию.

Бабушка недовольно поджимает губы, бросая на меня короткий взгляд. Молчит секунд пять, словно собираясь с мыслями, а потом снова вздыхает.

– Хороший он у тебя, Надька.

Я обреченно закатываю глаза к потолку.

– Господи, бабушка…

– Хороший я говорю, – упрямо повторяет она, припечатывая готовый пельмень к припорошенной мукой доске.

Я откладываю в сторону скалку и комок липкого теста. Начисто вытираю руки о передник и поворачиваюсь к ней всем телом.

– Ты сейчас это серьёзно говоришь? После всего, что произошло? После того, как я сюда сбежала, едва не сойдя с ума?

Она наконец отрывается от своей работы и поднимает на меня взгляд. Слишком мудрый для того, чтобы от него можно было отмахнуться привычной девичьей обидой.

– Внученька, а ты что, всерьёз думаешь, будто твоя бабка совсем слепая или из ума выжила?

– Нет, я так не думаю.

– Тогда чего ты мне тут глаза свои красивые закатываешь, спрашивается?

Я угрюмо молчу и опускаю голову.

– Ошибаются в этой жизни все, – тихо, но твердо произносит бабушка, возвращаясь к чашке с фаршем.

– Ну да, конечно. Все вокруг святые, одна я виновата.

– И ты тоже ошиблась, – ровно добавляет она.

– Это я-то в чём ошиблась, ба?! В том, что поверила собственным глазам? В том, что не захотела быть третьей лишней в его счастливой жизни?!

– Во многом ты ошиблась, внучка, – она начинает медленно, рядами выкладывать готовые пельмени на большую деревянную доску. – Например, тогда, когда нафантазировала себе лишнего и решила, будто в одиночку знаешь всю абсолютную правду на этом свете.

Я в замешательстве отвожу взгляд в темнеющее окно.

– Ты посиди и послушай, что тебе старый человек говорит, раз уж своих мозгов пока не нажила, – голос её становится непривычно строгим, почти суровым. – Ты ведь тогда, в городе, уже всё за него сама решила. Перечеркнула парня, не дав ему даже рта открыть. На пороге вашего дома появилась чужая девка…

– Не девка она, ба, а…

– Девка, – жестко и безапелляционно отрезает бабушка, даже руку приподнимая. – Не перебивай старших, когда тебе дело говорят. Появилась она, значит. Наговорила тебе с три короба, показала картинок цветных в своем телефоне и всё. Ты уши развесила, гордость свою девичью включила и сбежала, как трусиха.

– Там был ребенок, ба! – почти умоляюще шепчу я, пытаясь оправдать свой панический побег.

– Был, никто не спорит. И ушлая баба, решившая на его крови миллионы заработать.

Я открываю рот, чтобы выдать очередную гневную тираду, но тут же бессильно закрываю его обратно, потому что возразить на это мне теперь совершенно нечего.

Сотни сообщений в моем телефоне, которые я прочитала и прослушала, подтверждали каждое слово Егора.

Бабушка победно, понимающе кивает головой, глядя на мое замешательство, но тут же резко меняется в лице. Вся её напускная строгость исчезает, уступая место какой-то пронзительной серьезности.

– Ты его любишь?

– Какая теперь разница, люблю или нет?

– Большая, дитё вон скоро родится. И что, ты его безотцовщиной хочешь сделать? И ладно бы папаша кобель был бы. Так нет же, нормальный парень. Ну случились у него проблемы, решил же, примчался. А ты, как Несмеяна. Нос воротишь.

Чёрт бы всё это побрал… Она ведь права.

– А теперь ответь мне и себе. Он тебя любит? – задает она следующий вопрос.

И в этот момент в моей памяти вихрем проносятся все сообщения, его отчаянные, безумные поиски меня, суды, проверки, через которые он прошел, не сломавшись.

И я вдруг отчетливо понимаю, что любит. У меня даже сомнений в этом нет. Но именно это осознание разрушает всю мою удобную, выстраданную версию о его предательстве.

– Вот то-то и оно, что молчишь, – кивает бабушка, принимаясь за следующий кругляшок теста. – Знаешь, что я тебе на это скажу, умница моя?

– Что? Сейчас, наверное, начнется какая-нибудь очередная старинная народная мудрость? – пытаюсь я съязвить, чтобы хоть как-то заглушить эту ноющую боль в груди.

– Начнется, – ничуть не обижается она и даже едва заметно улыбается. – Куда же без нее-то. Молодая ты еще просто, глупая и горячая.

– Ну спасибо на добром слове, утешила.

– Не язви мне тут, – она слегка, по-родственному толкает меня локтем в бок, призывая к порядку, а потом вдруг убавляет голос и говорит совсем тихо, почти интимно: – Мужик, Надька, он ведь не тот, который в своей жизни никогда ошибок не совершает. Таких безгрешных только на иконах малюют, да и то не всегда.

Я поднимаю на неё свой растерянный взгляд:

– А тот, у которого хватает мужества и духу свои собственные ошибки исправить, чего бы ему это ни стоило. Который не бросает всё на полпути, а прет напролом, чтобы вернуть свое.

На нашей маленькой кухне мгновенно становится тихо.

– Я ведь жизнь прожила длинную, – бабушка вдруг замирает, уставившись куда-то поверх моей головы, в темное оконное стекло, словно прямо сейчас видела там что-то свое, очень давнее, глубоко личное и не до конца зажившее. – Очень длинную и страшную жизнь прожила, войну видела, голод. И знаешь, сколько я за свой век дураков да подлецов перевидала? Очень много, – горько усмехается она, качая головой. – Одни вон гуляли безбожно по девкам, глаз не стыдясь. Другие пили беспробудно, пока человеческий облик не теряли. Третьи руки распускали на жен да детей от бессилия своего. Четвертые семьи бросали в самый тяжелый час, трусливо поджав хвосты. А пятые… пятые только соловьями петь умели да золотые горы обещать, а как до дела доходило, то в кусты.

Я слушаю её и невольно, против своей воли, начинаю мысленно примерять эти категории к Егору. И с каждым пунктом понимаю: нет. Это всё вообще не про него. Совсем не про моего Горина. Он другой.

– А этот твой…