Любимая женщина офицера - Ира Орлова

– Надя, остановись, прошу тебя…

– Заткнись, Горин, просто заткнись! – шлёп. – Я тебя ненавижу, слышишь ты?! – шлёп. – Слышать тебя не могу, ненавижу! – шлёп.

Он не защищается от моих ударов, вообще никак не защищается, даже не пытается выставить руки или закрыть лицо от летящих шипов, он просто неподвижно стоит передо мной, как каменное изваяние, подставив грудь под мою истерику.

И смотрит он сейчас вовсе не на мое перекошенное от боли лицо и не на летящий букет. Нет. Его взгляд намертво прикован к моему округлившемуся животу.

Я резко, как обожженная, останавливаюсь на полувзмахе, потому что перехватываю этот его ошарашенный взгляд, и внутри у меня всё сжимается до тошноты.

Весь остальной мир в эту секунду просто перестал для него существовать, словно он только сейчас, вживую, по-настоящему осознал и увидел то, что произошло.

– Надюша… – голос у него в одно мгновение становится каким-то совсем другим, таким надломленным, что у меня перехватывает дыхание.

Я еще крепче, до боли в пальцах стискиваю в кулаке уродливые остатки ободранного букета, отступая на шаг назад.

– Это… это мой ребёнок, да ведь?

– А ты как сам думаешь, мерзавец?! – срываюсь на крик. – У меня что, по-твоему, совсем самоуважения и чистоплотности нет?!

– Прости. Действительно тупой вопрос. Но это всё от радости...

– Вот иди и радуйся в другой место!

– Надя, послушай…

– Не надо, уйди!

– Я искал тебя, слышишь? Я всю эту чёртову область на уши поднял, я искал тебя каждый день!

– Врёшь ты всё, господи, как же ты складно врёшь! – кричу я ему в лицо, задыхаясь от слез.

– Я не вру, Надя, я искал тебя!

– Врёшь! Ты был с ней!

– Нет! – Егор впервые за всё время срывается и повышает на меня голос, и я невольно вздрагиваю от неожиданности, потому что слышу в этом звуке такое неподдельное отчаяние, которое просто невозможно сыграть. – Я тебя по всей области искал! Спасибо Гордею, что помог. Я с ума сходил всё это время! – он приближается ко мне, почти вплотную. – Я каждый божий день писал тебе эти проклятые простыни сообщений в никуда!

– А я в это время видела твои счастливые семейные фотографии с Никой в интернете! – со сплошным потоком слез выкрикиваю я свою самую главную, самую черную обиду.

Я снова в слепом порыве замахиваюсь изломанными стеблями роз, готовая ударить его опять.

Но в этот раз Егор не стоит неподвижно. Он делает молниеносное движение вперед и перехватывает мои запястья на полпути. Держит меня очень бережно, почти трепетно, словно я сделана из тончайшего, хрупкого стекла, которое может рассыпаться от любого грубого нажатия.

– Пусти меня, слышишь, пусти сейчас же!

– Нет, Надя, больше я тебя не отпущу, никогда.

– Пусти меня, мне больно, пусти!

– Не придумывай.

Я отчаянно дёргаюсь в его руках, пытаюсь вырваться, бью его свободными кулаками в твердую грудь. Но он только крепче, надежнее и бережнее прижимает мое сопротивляющееся тело к себе.

– Ненавижу тебя, Горин, как же сильно я тебя ненавижу!

– Знаю, маленькая моя, знаю, имеешь полное право.

– Уходи отсюда, слышишь, уходи к своей Нике!

– Не уйду, Надя, теперь уже никуда не уйду.

Я продолжаю бессмысленно и слабо сопротивляться в его объятиях, но мои физические силы заканчиваются слишком быстро, непозволительно быстро.

Потому что беременность, потому что эта чертова усталость из-за вёдер, потому что я слишком долго, слишком мучительно держалась на одной лишь чистой злости, изображая из себя сильную и независимую женщину.

И потому что, как бы я ни пыталась себя обмануть все эти месяцы, как бы ни заставляла ненавидеть его имя, я всё еще слишком сильно, до безумия любила этого человека.

Мои кулаки слабеют первыми, бессильно опускаясь на его грудь, затем куда-то бесследно испаряется вся эта напускная злость, и вместо нее внутри остается только боль.

Огромная, скопившаяся на самом дне души за всё это бесконечное время. Я окончательно сдаюсь, бессильно утыкаюсь лбом в его шею и вдруг начинаю плакать ещё сильнее.

Я плачу горько, безобразно, захлебываясь слезами и содрогаясь всем телом, навзрыд. Так, как плачут только те люди, которые слишком долго, на пределе человеческих возможностей были сильными.

А его руки в этот момент только еще крепче, еще бережнее смыкаются вокруг моей талии, закрывая меня от всего остального света, и я позволяю себе эту непозволительную роскошь. Просто перестаю бороться, расслабляюсь и полностью растворяюсь в его тепле.

Глава 24.

Егор говорит долго, сбивчиво, постоянно перескакивая с одной безумной детали на другую и то и дело возвращаясь назад к самому началу. Словно смертельно боится не успеть высказать всё накопленное или панически опасается, что если замолчит хотя бы на долю секунды, то я просто уйду.

Я стою неподвижно возле старой ржавой колонки, бережно прижимая к груди изломанные остатки роз, и внимательно слушаю этот поток слов. С каждым новым признанием с болью осознавая самое страшное для своего раненого сердца, ведь, скорее всего, Горин сейчас говорит мне правду.

Рассказывает без утайки про безумную алчность Ники, про бесконечные гражданские суды, про проклятые экспертизы ДНК и фиктивные государственные выплаты, про мой заблокированный номер и те злосчастные фотографии в социальных сетях, которые едва не свели меня с ума. И вообще про все ее отвратительные поступки.

– Надя, я бы давно уже всё тебе объяснил, если бы ты в тот же день не заблокировала меня во всех мессенджерах и социальных сетях, – произносит он, заглядывая мне в глаза.

Крыть мне совершенно нечем, ведь я действительно заблокировала его везде, решив навсегда вычеркнуть из своей жизни.

А сам он ко мне приехать не мог, так как сам оставался абсолютно невыездным из-за следствия, бесконечных прокурорских проверок, судов, подписок о невыезде и вороха документов.

И я... Верю ему.

– Но теперь весь этот кошмар наконец-то закончился, Надюш, – ласково говорит Егор, отчего я невольно поднимаю голову, встречаясь с ним взглядом. – Я приехал навсегда и хочу официально взять тебя в жёны.

В мыслях бьется только одна отчаянная мольба о том, чтобы он замолчал и не произносил эти манящие обещания, когда я