Любимая женщина офицера - Ира Орлова

солдатик… – бабушка на секунду умолкает, словно подбирая слова. – Воевал, как положено мужчине. Кровь проливал там, на передовой, в госпитале за жизнь боролся. Из такой ямы выкарабкался, откуда не возвращаются. Вернулся сюда, в тыл, а тут его в оборот взяли. Но он ведь не сломался, Надька. Он искал тебя, зубами за тебя цеплялся, бился против этой грязи.

Я угрюмо молчу.

– И ведь до сих пор, он на тебя у этой колонки смотрел так, будто кроме тебя, во всем этом огромном мире больше вообще ни единой живой души нет. Будто ты его единственная икона.

Господи… Ну зачем, зачем она говорит мне всё это прямо сейчас, когда мне и так нечем дышать от осознания масштаба нашей общей катастрофы?

– Ба… ну пожалуйста, перестань, мне больно это слушать.

– Нет, теперь ты меня не перебивай, дай досказать, – теперь уже она жестко не дает мне вставить ни единого слова, пресекая любую попытку защититься. – Ты сейчас сидишь тут и только свою уязвленную девичью обиду слушаешь. Каждую секунду её баюкаешь, как ребеночка. И я тебя, поверь мне, очень хорошо понимаю, сама молодой была, сама рыдала от ревности. Но знаешь, что твоя обида с тобой сейчас делает?

– Что?

– Она тебе на ухо шепчет только одну половину правды, самую удобную для тебя.

Я невольно хмурюсь.

– В каком это смысле, половину правды? Не понимаю я твоих загадок.

– А в таком. Ты сейчас сидишь и до мелких подробностей вспоминаешь только то, как тебе плохо, одиноко и больно было все эти месяцы. Каждую свою слезинку сосчитала. А ты попробуй, хоть раз вместо этого вспомнить, сколько у вас хорошего, чистого и настоящего было. Разбитую чашу, говоришь мне тут, не склеить больше? – негромко, с легкой ехидцей переспрашивает она.

Эту фразу про чашу я ведь говорила Егору там, у колонки... Она слышала. Конечно же, эта старая лиса всё прекрасно слышала через приоткрытое кухонное окно.

– Иногда, конечно, её действительно не склеить, как ни старайся, тут ты права, – неожиданно соглашается бабушка, и я уже готова облегченно, победно выдохнуть, думая, что спор окончен. Но она выдерживает гроссмейстерскую паузу и неторопливо добавляет, добивая меня окончательно: – А иногда, внучка, эту чашу никто на самом деле и не бил. Просто люди по глупости своей, по гордости слепой решили, будто она разбилась, испугались осколков мнимых и сами же её на помойку выбросили. Хорошую-то вещь.

После этих слов она поднимается из-за стола так спокойно и обыденно, будто мы обсуждали погоду на завтра. Спокойно собирает большую деревянную доску, сплошь уставленную ровными рядами пельменей, и не спеша направляется к старой морозилке в сенях.

А я так и остаюсь сидеть в одиночестве. Неподвижно, сжимая в закоченевших пальцах маленький, подсохший кусочек сырого теста.

А что, если моя бабушка сейчас права?

Именно эта лишающая покоя мысль потом еще очень и очень долго, до самого серого рассвета, не дает мне сомкнуть глаз.

Глава 26.

Осень в этом году выдалась пугающе ранней, сырой и пронзительно унылой.

Я неторопливо возвращалась домой после тяжелой дневной смены в местной поликлинике, куда устроилась работать.

День выдался не просто тяжелым, он буквально выжал из меня последние соки.

Обычный, серый, беспросветный вторник. А ведь если вдуматься, именно о такой тихой, предсказуемой жизни я когда-то так отчаянно мечтала, умирая от страха в госпитальных коридорах.

Мне хотелось именно этого. Спокойствия, настоящей, приземленной реальности. Без оглушительных взрывов, ломающих судьбы.

Я уже привычно сворачиваю с разбитой грунтовки к нашему дому, когда мое зрение отчетливо выхватывает знакомую фигуру прямо возле деревянной калитки.

Хмурый и сосредоточенный. Егор стоит, засунув руки в карманы своей темной куртки, прислонившись спиной к штакетнику, и неотрывно смотрит на меня.

Он мгновенно отталкивается от забора и уверенным, размашистым шагом идет мне навстречу. Серьезный.

И родной… Господи, до какой же безумной, невыносимой боли в груди родной, словно и не было разлуки.

Несколько бесконечных секунд мы просто молча стоим посреди улицы и смотрим друг другу прямо в глаза, пытаясь отыскать там ответы на все невысказанные вопросы.

Потом он неожиданно, шумно выдыхает скопившийся в легких воздух, словно дошел до своего абсолютного предела.

– Я больше не могу ждать, – хрипло произносит Егор. – Не могу больше, понимаешь?

Он проводит ладонью по своему лицу.

– Сердце не на месте. Тебе же помощь нужна. Скучаю по тебе. Короче, покоя мне нет... Хреново мне без тебя, Надь. Просто до чертиков хреново, жить не хочется.

Господи… Вот ведь военный человек до мозга костей. Даже в любви объясняется рублено, прямо в лоб, без сантиментов, но с такой искренностью, которая обезоруживает.

Я невольно опускаю глаза вниз, на свои потрепанные туфли, потому что чувствую, как мои упрямые губы против воли уже начинают предательски и глупо расползаться в робкой улыбке.

Хватит с нас двоих страданий и потерь.

Облегченно вздыхаю, поднимаю на него взгляд и негромко говорю:

– Ну… пошли тогда в дом. Ужинать будем.

Егор на несколько секунд просто застывает на месте, ошарашенно глядя на меня, словно не верит собственным ушам и боится, что ему это просто послышалось. А потом на его суровом лице вдруг расцветает такая широкая, мальчишеская и абсолютно счастливая улыбка, какой я не видела у него со времен госпиталя.

Она настолько светлая, что у меня самой внутри всё переворачивается и к глазам моментально подступают горячие слезы.

– Правда, Надюш? Ты… ты серьезно? – с надеждой переспрашивает он.

– Правда, правда. Иди уже, пока я не передумала и обратно тебя в твою гостиницу не отправила.

Он мгновенно, в один широкий шаг оказывается вплотную со мной. Бережно, но решительно забирает из моих пальцев тяжелую сумку с продуктами, перекидывая её через свое плечо.

Делает это так естественно и просто, будто так и надо, будто он никогда от меня и не уходил.

И мы неторопливо идем по тропинке к крыльцу.

– Матерь Божья! – разносится по прихожей звенящий голос бабушки, едва мы переступаем порог. – Явился, сокол ясный! Подбитый, но не сломленный!

Егор от этого окрика мгновенно вытягивается по стойке смирно. Плечи распрямляются, подбородок вверх, руки по швам.

Я смотрю на эту картину, и едва не начинаю смеяться в голос. Смеяться сквозь подступающие слезы.

Потому что мой Горин, прошедший огонь и контузии, видевший смерть в упор, сейчас выглядит как нашкодивший