Этот клинок наш - Шалини Абейсекара

— Харион, я знаю, что тебя избрали голосами Гильдий, но они не просто крадут ресурсы у севера. В твоём родном городе, Дидтане, в прошлом месяце получили лишь пятьдесят два процента от причитающейся доли зерна.

— И?

Она уставилась на него.

— Твои люди голодают.

Ухмылка сползла с его лица, и на редкий миг она увидела его таким, каким он был: двадцатилетний юноша с комплексом неполноценности размером с Оксиденское море, который мерк только перед его жаждой власти. И всё же в нём было чувство, погребённое под всем этим. Потому что, как и север, как и она сама, Харион рано понял, что единственный путь, оставшийся у лишенных власти, — это истекать кровью или склониться, и он согнулся.

— Так ты оправдываешь это? — его голос был низким, как хрип гравия. — Кто-то мертв или умирает, поэтому ты нарушаешь каждый из наших законов, чтобы исправить положение. Разве ты не видишь, какой прецедент создаешь? Если Петитор попирает основы этой земли, почему бы и всем остальным не делать так же? Если человек убивает прохожего ради монеты, чтобы позволить себе отвести больную жену к лекарю, перестанет ли это быть убийством только потому, что она умирала, Сарай?

Одно упоминание её имени лишило её дара речи на несколько секунд.

— Это неискренняя гипотеза, и ты сам это знаешь. Тот человек убил бы невиновного. Гильдии — это кто угодно, только не невиновные.

Он недоверчиво рассмеялся.

— Одна из многих вещей, в которых Аэлиус был прав, заключается в том, что люди — глупцы. Оглянись. Никого не волнует невиновность или вина. Людям нужно лишь удовлетворение их потребностей, и благодаря тебе и нашему местному безумцу они теперь верят, что могут проливать ради этого кровь. А если ты скажешь, что они не могут, они спросят, почему такой силой обладают только ты и Кадра.

— Я знаю, чёрт возьми, — процедила она сквозь зубы, чувствуя, как горечь пронизывает пустоту в её рёбрах. — Так твоё решение — позволить северу и бедным южным городам голодать?

На его лице снова появилась ухмылка, насмешка поглотила тот яростный блеск, который на мгновение выдавал в нём человека.

— Иерархия — это всё, что удерживает нас в порядке. Заставь Верховного Мага прекратить давление на Гильдии. Позволь им снова почувствовать, что они всё контролируют. Они так податливы, когда сыты.

— В то время как половина страны голодает. Я не мальчик на побегушках у Кадры.

— Но ты и ничем иным не являешься. И у тебя нет союзников. — Он отстранился, развернувшись в вихре синего и зелёного; дыхание вырывалось из приоткрытых губ, словно он курил трубку с блейзлиф. — Не будь упрямой. Мы оба хотим того, что лучше для страны.

— Но я не позволю стране платить за то, что хочу я.

Он бросил через плечо:

— Тогда ты заплатишь за то, что хочет страна.

Утренний ветерок обжёг её наполовину озябшие щёки. В нескольких метрах ледяная скульптура магов воды подтаяла и стала напоминать скрюченную замерзшую руку, пока группа переводила взгляды с неё на удаляющуюся фигуру Хариона, явно ожидая от неё ответа.

Но он прав. Месяцы унижений перед вчерашним Слушанием вбили эту истину так глубоко, что она удивлялась, почему до сих пор не истекает кровью. Одно дело — избавить землю от злых политиков. Но как быть с фанатичной частью населения, которая позволила им накопить власть и теперь стремится подобрать мантию Аэлиуса? Их было слишком много, чтобы убивать или сажать в тюрьму, и оба решения лишь сделали бы из них мучеников, как это случилось с Аэлиусом. Но если оставить их в покое, тем, кто восстанавливает страну, придётся бороться с их разобщающей жестокостью.

Хороших ответов нет. Она слабо улыбнулась своим зрителям.

— Пожалуйста, скажите мне, что политика Устена проще.

Одетые в кожу маги разразились хохотом, неловкость рассеялась, как иней.

— Мы страна ледников с монархией, — объяснила статная женщина на общем языке с акцентом, перекатывая «р», словно звон стекла по мрамору. — Простоту вы найдете только во льду, и даже это требует… — она с ироничным весельем указала на их тающую скульптуру, — обслуживания.

Улыбка Сарай стала шире, она беседовала с группой, пока они восстанавливали железное дерево и гравировали руны на основании скульптуры, чтобы та простояла до ночной церемонии вручения дипломов. Когда студенты, словно рассыпанное зерно, хлынули из часовни, ошарашенно глазея на магов воды в деле, она попрощалась и скользнула в опустевший зал богов.

В нартексе не было ни одного клирика, который мог бы удивиться её визиту. Она опустилась на колени перед ступенями, отмечающими начало алтарной части, и выпустила вздох, лишивший её остатка сил.

Шестнадцать богов взирали на неё с алтаря; свет, проникающий сквозь высокие окна часовни, придавал их нарисованным глазам сверхъестественный блеск. Десятифутовая фреска тянулась во всю ширину алтаря. Шесть Высших — Эльсарианский Орден снова низвёл статус Гнева до «Двусмысленного», — семь Тёмных и три Двусмысленных бога противостояли друг другу, обнажив оружие — а в случае с Гневом — клыки, с неземной враждебностью.

Сарай подавила смешок при виде того, как художник изобразил Смерть в виде старика с косой.

— Что ж, в этом они вас точно не поняли. — Её губы дрожали, напряжение последних месяцев жаждало вырваться наружу потоком слёз. Она поклонилась, пока её голова не коснулась прохладных каменных ступеней, и не позволила себе проронить ни одной слезинки.

Политическая суматоха — глупая вещь для обиды. У неё теперь была власть. Прошли те дни, когда ей приходилось смотреть, как мир сходит с ума, не имея возможности повлиять на происходящее. Но каждый день она боролась за каждый дюйм общественного одобрения. Знание того, что впереди ждут новые битвы, на вкус было скорее как яд, чем как надежда.

— Я была неправа? Была бы страна в таком смятении, если бы я отдала Аэлиуса под суд и смотрела, как он изворачивается?

Возможно, всё это было бессмысленно. Боги не говорили с ней со времён Расплетения. Возможно, они никогда больше не заговорят. Но она уже не могла перестать обращаться к ним, зная, что они слушают.

Я не должна чувствовать себя одинокой, правда? Она уставилась на светящиеся черты Леди Мудрости, на богиню, державшую меч высоко над головой с полной уверенностью в том, что её путь — единственный верный. Сарай больше не могла себя с ней отождествлять. В Эдессе ничто не казалось определённым. Каждый её шаг казался сделанным на зыбкой почве, а борьба ощущалась пустой. Я не должна жаловаться. Вы дали мне больше, чем я