Первый надрез - Кэндис Райт

Проблема в том, что у него не стоит. Не знаю, виноват ли в этом алкоголь или я просто больше его не возбуждаю. Так или иначе, как бы он ни пытался, трахнуть меня так, как хочет, ничего не выходит. И почти уверена, что вместо этого он просто решит избить меня.

Внутри всё сжимается в ожидании удара, и я молюсь только об одном — чтобы он, как обычно, не трогал живот.

Но вместо этого Дриллер неожиданно отпихивает меня в сторону. Успеваю удержаться на ногах, вваливаюсь на кухню и поспешно отступаю, обходя островок так, чтобы он оказался между нами.

— Думаешь, Хэвоку есть до тебя хоть какое-то дело?

Он качает головой, глядя на меня почти с жалостью. Я давно перестала пытаться достучаться до него. Особенно когда дело касается Хэвока.

— Тот ублюдок, который наверху трахал свою новую шлюху в нашей постели? — он смеется жутким, мерзким смехом, от которого по моим и без того расшатанным нервам будто проходятся наждачкой.

Прекрасно знаю, чем Хэвок со своей старушкой занимались в моей постели. Потому что именно я вернулась домой и увидела следы их секса на простынях.

Остаток дня меня выворачивало наизнанку, пока я пыталась понять, как парень, которого я когда-то любила, превратился в мужчину, способного так легко причинить мне боль.

— Вот почему ты спишь на диване, да? — ухмыляется Дриллер, слегка покачиваясь.

И, конечно, он прав. Но откуда он вообще знает?

Наверное, что-то отражается у меня на лице, потому что он фыркает.

— Надо было убедиться, что ты не побежишь обратно к нему. Помни, Лола, — я всегда за тобой слежу.

— Я не сбегала, Дриллер. И не собиралась.

— Не знаю даже, делает ли это тебя умной или, блядь, полной дурой.

А вот это я знаю. Но всё равно держу рот на замке.

— Но тебе повезло. Если бы ты рванула к Хэвоку, под угрозой оказались бы и ты, и мой ребенок. У меня большие планы на Хэвока и материнский чаптер, и я, блядь, точно не собираюсь менять их из-за тебя.

Мысли вихрем проносятся в голове. Что именно он имеет в виду? Какие еще планы?

— Ты только не забивай свою хорошенькую головку деталями, детка. Просто знай… когда мы с Ханом закончим, Хэвока больше не будет, и тебе не о ком будет рыдать. Черт, если захочешь, мы даже съездим на его могилу и я трахну тебя прямо на ней. Так сказать, отметим событие, — он громко смеется и, пошатываясь, идет к дверному проему.

— Будь хорошей девочкой, Лола, — невнятно тянет он. — И, может, тогда выберешься из всего этого целой.

Подмигнув мне, он бредет дальше по коридору и уходит, с грохотом хлопнув входной дверью.

Грохот двери эхом разносится по дому, заставляя сердце бешено колотиться, пока я стою, застыв от шока. Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем меня начинает трясти. Прижимая к груди разорванные остатки футболки, на дрожащих ногах подхожу к холодильнику и закрываю дверцу.

Выйдя из кухни, медленно поднимаюсь наверх, до конца не уверенная, что вообще смогу дойти до комнаты.

Переступив порог спальни, останавливаюсь, уставившись на кровать. С тех пор как перестала спать здесь, даже не закрывала шторы. Они до сих пор распахнуты, лунный свет льется в комнату, позволяя видеть всё слишком ясно.

Кровать полностью без белья. Я закинула простыни в стирку сразу, как вернулась домой, но одного взгляда на матрас всё равно хватает, чтобы к горлу подкатила тошнота.

Я ненавижу это место. Этот дом. Эти воспоминания. С каждым днем, что остаюсь здесь, внутри меня что-то умирает. И, не имея другого выбора, просто позволяю этому происходить.

Но разве я уже недостаточно настрадалась?

Вспоминаю слова Дриллера, его угрозы в адрес Хэвока, и по телу проходит дрожь.

— Не делай этого, Лола. Не подставляйся ради человека, который будет спокойно наблюдать, как тебя вздернут, — бормочу, стягивая с себя разорванную футболку и направляясь в ванную.

Выкручиваю воду настолько горячей, насколько вообще могу выдержать, и встаю под душ, яростно оттирая кожу, пока она не начинает гореть и краснеть. Закончив, выключаю воду и выбираюсь из душа. Вытираюсь полотенцем, а потом наношу антибактериальную мазь на укус на груди.

Стискиваю зубы, жжет просто адски, но последнее, что мне сейчас нужно, это инфекция. Тяжело выдохнув, вцепляюсь пальцами в край раковины и заставляю себя посмотреть в зеркало.

Область вокруг глаза уже опухла и начинает наливаться синяком, так что пару дней придется сидеть дома или замазывать всё косметикой. Толстовка с высоким воротом скроет всё остальное.

Возвращаюсь в спальню и останавливаюсь возле комода, на секунду замирая, когда взгляд невольно цепляется за окно и огромную яркую луну за ним.

— Черт. Блядь. Да чтоб тебя, — шиплю под нос.

Я идиотка, раз собираюсь это сделать. Но всё равно делаю.

Натягиваю чистые трусики и рваные джинсы с низкой посадкой, застегивая их под животом.

Лифчик даже не надеваю, — только сильнее натрет укус. Натягиваю красную майку, а сверху огромную толстовку, скрывающую живот.

Подойдя к шкафу, беру одну из бейсболок Дриллера, прячу под нее волосы и натягиваю козырек пониже. А потом достаю из глубины шкафа старую холщовую сумку через плечо с порванным ремнем — она у меня еще со школы — и несу ее в комнату, которая постепенно превращается в детскую. Я начала красить стены в желтый — что-то светлое и нейтральное, — еще до того, как узнала, что у меня будет мальчик. Теперь же всё чаще думаю перекрасить комнату в светло-зеленый или небесно-голубой, а потом добавить чего-нибудь яркого, чтобы хоть немного отвлечь внимание от этого кошмарного дома.

Качнув головой, подхожу к ящику с инструментами, оставленному у дальней стены, и достаю отвертку. Снимаю с лестницы лоток для краски и ставлю его на пол, а потом подтаскиваю стремянку к вентиляционной решетке. Осторожно забравшись наверх, откручиваю крышку вентиляции и достаю спрятанные внутри вещи. Вернув решетку на место, спускаюсь обратно. Раскладываю всё так, как было раньше, и еще раз внимательно осматриваю комнату, убеждаясь, что ничего не выглядит подозрительно. Только после этого засовываю вещи в сумку.

Торопливо спустившись вниз, беру из шкафа бутылку и наполняю ее водой, а потом хватаю пару упаковок крекеров и запихиваю их в сумку. Глубоко вдохнув, на секунду задумываюсь, не отказаться ли от этой безумной идеи. Но понимаю, если хотя бы не попытаюсь, потом никогда не смогу жить с чувством вины. И потому, отбросив сомнения, иду к двери, по пути прихватив