Первый надрез - Кэндис Райт

Мимо нас проходят люди. Кто-то смотрит на меня с любопытством, кто-то — с откровенной неприязнью. Видно, что многие меня узнали, хотя я сама не смогла бы назвать по имени ни одного из них. Странное чувство — когда тебя ненавидят совершенно чужие люди только потому, что поверили лжи. Истории, которую никто даже не попытался поставить под сомнение. Потому что в этом мире слово брата — закон, а верность значит всё.

Вот же, блядь, ирония.

Никто ни разу не спросил меня, что произошло на самом деле. А когда пыталась рассказать, меня затыкали кулаками и угрозами.

Когда Хэвок только стал проспектом, я сомневалась. Не то чтобы была против, нет. Просто мы собирались сначала пожить для себя — поездить по миру, увидеть что-то кроме этого города. О клубной жизни я знала разве что по сериалу «Сыны Анархии», но даже этого хватало, чтобы понимать — легко не будет.

Но я была молодой, влюбленной и искренне верила, что нашей любви хватит, чтобы удержать нас вместе. Какая же я была наивная. Дриллер очень доходчиво объяснил мне это пять лет назад, прямо в коридоре моего дома.

Все эти годы я только и делала, что надеялась: однажды Дриллер облажается и сдохнет где-нибудь в канаве. И тогда я наконец смогу вырваться из этого бесконечного кошмара и сбежать подальше от этого проклятого клуба.

— Нам сюда, — говорит Невея, указывая на здание прямо перед нами.

Обойдя меня, она открывает дверь и придерживает ее для меня.

Не знаю, что именно ожидала увидеть, но точно не настоящую клинику. Дома у нас тоже есть небольшая комнатушка, где братьев подлатывают по-быстрому, но это место больше похоже на полноценную больницу.

Замираю, когда из одного из кабинетов выходит мужчина и направляется к нам.

Всё внутри тут же напрягается, пока разглядываю его. Кажется, уже встречала его однажды — в тот единственный раз, когда ездила в Стерджис3, еще тогда, когда клубная жизнь была для меня чем-то новым, а сама еще не стала изгоем.

Тогда, в Стерджисе, этот мужчина до усрачки меня пугал. И дело было даже не в том, насколько внушительно он выглядит. Хотя да — выглядит он именно так. Высокий. Даже выше Хэвока — где-то под метр девяносто. Не такой огромный, как нынешний Хэвок, особенно после того, как тот набрал массу, но от этого Ганнибал не кажется менее опасным. Он просто суше. Но футболка, обтягивающая тело, и то, как джинсы сидят на его бедрах, ясно дают понять — под ними сплошные мышцы.

Темные волосы растрепаны в той самой небрежной, до невозможности сексуальной манере, которая почему-то так идет мужчинам — будто он только что выбрался из постели. Кончики слегка завиваются на шее.

И почему-то мне вдруг ужасно хочется коснуться их и проверить, такие ли они мягкие, как выглядят.

Разумеется, я этого не делаю. А когда его взгляд скользит по мне, вспоминаю, что именно пугало меня в Ганнибале больше всего. Его глаза.

Как бы красив он ни был, это не скрывает главного — его глаза абсолютно пустые.

У меня возникает четкое ощущение, что он с той же легкостью может перерезать мне горло, с какой способен взять за руку. И единственное, что удерживает его на поводке, — нашивка клуба у него за спиной.

— Лола, — произносит он, переводя взгляд на мой распухший глаз.

— Привет, Ганнибал, — тихо отвечаю.

Что-то мелькает у него на лице. Эмоция, очень похожая на любопытство. Но она исчезает так быстро, что не уверена, не показалось ли мне. Впрочем, неважно. Пока он не причинит вред моему ребенку, мне плевать, пусть хоть сам Антихрист стоит передо мной.

— Слышал, тебя нужно осмотреть. Хочешь, чтобы в кабинете были только мы, или Невея останется?

Невея, может, и была достаточно добра ко мне, но видеть ее рядом во время осмотра мне совсем не хочется.

— Всё нормально. Пусть будем только мы, — говорю, удивляя их обоих.

— Ты уверена? Я правда не против остаться, — предлагает Невея.

Улыбаюсь, хотя улыбка выходит натянутой до боли. Уверена, ей бы очень хотелось зайти вместе с нами, чтобы потом пересказать Хэвоку всё, что увидит и услышит. Но это мое тело, черт возьми. И мой ребенок. Прямо сейчас я не хочу, чтобы новая женщина моего бывшего находилась рядом ни с моим телом, ни с ребенком.

— Нет, всё хорошо. Но спасибо.

Невея переводит взгляд с меня на Ганнибала, потом пожимает плечами.

— Ладно.

Ганнибал кивает в сторону ближайшей открытой двери, и я прохожу внутрь, останавливаясь возле кушетки — точь-в-точь как в обычном кабинете врача. За спиной щелкает дверь, и я оборачиваюсь к Ганнибалу.

— Под толстовкой у тебя что-нибудь есть?

Я сглатываю.

— Майка.

— Сними толстовку. Майку можешь оставить.

— Слушай, это правда не обязательно.

Он игнорирует мои слова и подкатывает к кушетке какой-то аппарат. И только тогда я понимаю, что это УЗИ.

— Давай посмотрим на твоего малыша.

Я медлю, уже понимая, что дальше последуют вопросы. Дриллер не разрешает мне ходить на приемы одной, хотя сам обычно просто сидит в коридоре. Последние два визита он пропустил. А значит, и я тоже. Господи, как же мне хочется снова увидеть своего мальчика.

Сняв кепку, кладу ее на стул у двери, потом стягиваю толстовку и бросаю рядом. Глубоко вдохнув, поворачиваюсь к кушетке, пытаясь понять, как вообще на нее забраться. Почему эти штуки делают такими, мать их, высокими?

Ахаю от неожиданности, когда Ганнибал оказывается у меня за спиной, а его руки ложатся мне на бедра. Прежде чем успеваю хоть что-то сказать, он легко поднимает меня и усаживает на кушетку.

— Ложись и устраивайся поудобнее.

Я делаю, как он говорит, всё еще не до конца придя в себя. Когда его пальцы цепляют край моей майки, я сильнее вцепляюсь в кушетку.

— Просто уберу ее повыше, — тихо говорит он, подтягивая ткань под самую грудь — грудь, которую я даже не стала прикрывать лифчиком.

Отвожу взгляд, чувствуя, как начинают гореть щеки. Когда его руки опускаются к ширинке моих джинсов, машинально перехватываю его запястье, пытаясь остановить. Он смотрит на меня. И что-то в его взгляде заставляет меня разжать пальцы. Вот только свои он не убирает. Не разрывая зрительного контакта, Ганнибал расстегивает пуговицу на джинсах и медленно опускает молнию, полностью открывая мой живот.

Дыхание сбивается, а шок постепенно сменяется страхом. Не