Первый надрез - Кэндис Райт

Она оборачивается и вздрагивает, заметив меня в дверях.

— Не слышала, как ты вернулся.

Когда я ничего не отвечаю, она начинает нервно теребить пальцы.

— Мне уже пора. Нужно вернуться раньше, чем кто-нибудь заметит, что меня нет. Спасибо, что проверил Наггетса.

— Наггетс?

Ее ладонь тут же ложится на живот.

— Когда я впервые увидела его на экране, медсестра сказала, что тогда он был размером с куриный наггетс. Как-то так и прижилось.

Медленно подхожу ближе и замечаю, как она замирает. Но не отступает.

— Планы изменились.

— Эм… ладно. Какие планы?

— Те, в которых ты возвращаешься к Дриллеру.

Она слегка хмурится.

— Не понимаю.

Сократив между нами последние шаги, останавливаюсь прямо перед ней.

— Всё просто. Дриллер больше не твой мужик. Теперь — я.

Жду ее реакции. Слез. Мольбы. Паники. Но вместо этого она злится.

— Я не гребаная игрушка, чтобы передавать меня от одного брата к другому.

Сняв с нее кепку, обхватываю ладонью ее челюсть, большим пальцем легко проводя по скуле.

— Вот и хорошо. Потому что я не делюсь. Беру то, что хочу. И оставляю себе.

— А когда тебе надоест?

Смотрю ей прямо в глаза.

— Тебе правда не стоит знать ответ на этот вопрос, Лола.

— Я вообще не понимаю, что здесь происходит. Это что, какая-то больная игра? Хэвок сказал, что если я позволю тебе меня осмотреть, то смогу уйти. И я ухожу.

Она пытается протиснуться мимо меня, но я перехватываю ее за запястье, останавливая.

— Попробуешь выйти за эту дверь — раздену догола и привяжу к кровати. Черт, я медик. Если понадобится, еще и катетер поставлю.

Наклонившись, едва касаюсь губами ее уха.

— Проверь меня, Лола. Рискни.

Она резко выдергивает руку, но с места не двигается. Только смотрит на меня злыми, блестящими от слез глазами.

— Из-за тебя меня убьют.

— Теперь тебя никто не тронет. Ты моя.

— Да? И кто тогда защитит меня от тебя? — огрызается она.

Не отвечаю, потому что мы оба понимаем: рано или поздно я всё равно сделаю ей больно. Так или иначе.

Запустив пальцы ей в волосы, удерживаю ее на месте и прижимаюсь губами к распухшей щеке.

— Но такого с тобой я не сделаю никогда.

— И я должна просто поверить тебе? В прошлый раз, когда я доверилась человеку, моя жизнь превратилась в персональный ад. Почему с тобой должно быть иначе?

— А иначе и не будет. Я хуже. Но на твоей машине, скорее всего, стоит трекер от Дриллера. Он узнает, что ты была здесь, и будет ждать тебя, когда вернешься.

— Я ведь никогда не стану свободной, да? — хрипло выдыхает она сломленным голосом, ее плечи бессильно опускаются.

— Нет, — честно отвечаю, — правда в том, что Дриллер и Хан связались с очень хуевыми людьми. И теперь, когда Дриллер исчез, за долгами придут именно к ним. А с их точки зрения единственное, что у него вообще есть ценного, — это ты и ваш ребенок. Если сбежишь, они начнут охоту. И не остановятся, пока не найдут тебя. Поверь, меньше всего тебе хочется попасть к ним в руки. Без Дриллера у тебя вообще нет защиты.

— Да нет у меня никакой защиты и с ним, — резко бросает она. — И не надо напоминать, что клубу плевать, что со мной будет, Ганнибал. Я и так это знаю. Они никогда особо не скрывали своего отношения ко мне.

— Это тоже изменится. С уходом Хана кто-то должен занять его место. И этим кем-то буду я.

У нее приоткрывается рот.

— Ты собираешься стать президентом?

— Ага. Почему бы и нет.

Она проводит ладонями по лицу и морщится, задев больной глаз.

— Ты себе только хуже делаешь, связываясь со мной.

— Если у клуба есть проблемы с тобой, значит, есть проблемы и со мной. Мне похуй.

— Почему именно я? И только не говори, что из-за этого, — она указывает на свой глаз. — Тебе плевать, что Дриллер меня избил. Ты, наверное, вообще считаешь, что я это заслужила.

Положив ладони ей на плечи, слегка их сжимаю.

— Разве я это говорил? Нет. Так что не вкладывай мне в рот чужие слова. Хочешь знать две причины, почему это должна быть именно ты? Во-первых, у меня есть дочь-подросток. Ее мать умирает, так что скоро она будет жить с нами. А я ни черта не смыслю в девчонках-подростках. Ты же… ну, сама когда-то была одной из них, так что, наверное, сумеешь найти с ней общий язык. А во-вторых, я хочу тебя трахнуть.

— Я не шлюха. Для этого есть клубные зайки.

— Если я захочу, чтобы ты была моей шлюхой, значит, ты будешь моей шлюхой. Если скажу тебе опуститься на колени и лаять как собака, значит, ты, блядь, опустишься на колени и будешь лаять.

На этот раз она не пытается сдерживать слезы.

— Хочешь, чтобы я лаяла? Ладно, буду лаять. Хочешь, чтобы играла роль послушной старушки? И это смогу. Только пообещай, что мой сын будет в безопасности. Ради него я сделаю всё что угодно.

— Да? — от одной мысли о ней на коленях со слезами на щеках и взглядом, поднятым на меня, — член мгновенно тяжелеет.

Но сейчас ее лицо ничего не выражает.

— Мне плевать, что будет со мной. Это больше ничего не значит. Я просто хочу, чтобы мой ребенок был в безопасности. И если ради этого мне придется встать перед тобой на колени — значит, так тому и быть.

— А если скажу тебе отсосать мне?

Прежде чем успеваю ее остановить, она с болезненной гримасой опускается на жесткий пол. И когда ее пальцы тянутся к моим джинсам, я позволяю ей — интересно, как далеко она готова зайти.

Лола запускает руку мне в боксеры и вытаскивает наружу твердый член. Наклонившись, проводит теплым влажным языком по головке. Я глухо стону.

Блядь… чертовски приятно. Но потом наконец включается мозг. Она беременна, вся в синяках, и последнее, что ей сейчас нужно, — стоять на коленях на холодном кафеле.

Наклонившись, подхватываю ее на руки и удерживаю, пока она не встает ровно на ноги, а потом отпускаю и заправляю член обратно в штаны.

Она смотрит на меня пустым взглядом. Ни страха. Ни смущения. Вообще ничего. И, блядь, от этого хочу ее только сильнее. Для человека, который не особо умеет разбираться в эмоциях, я слишком хорошо понимаю, насколько легко ими манипулировать. Особенно когда человеку кажется, что от этого зависит его жизнь.

— Некоторые