Закрыть гештальт - Анна Шнайдер

Что вообще можно сделать, если в прошлом ты поспорил на девушку и разбил ей сердце? Как заслужить доверие заново, вернуть любовь?

Гриша отдал бы всё — кроме Вали, конечно, — за то, чтобы Инна вновь смотрела на него так, как в конце одиннадцатого класса. Но это настолько же несбыточно, как нырнуть в жерло действующего вулкана и остаться в живых.

Он вновь вспомнил слова матери, которую боготворил и уважал ничуть не меньше, чем отца, а временами и больше. Для отца главным мерилом успешности человека всё-таки были деньги, а для матери — нечто иное. И она говорила, что в жизни всегда есть место чуду. Будучи прекрасным хирургом, она насмотрелась на всякие чудеса и любила шутить, говоря, что когда человек хочет жить, врачи бессильны.

Гриша был готов подарить Инне чудо, но прекрасно понимал, что его желания недостаточно. Нужно, чтобы она хотела этого тоже.

Тихо встав с пуфа, Прозоров приглушил свечение ночника и, сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, пошёл на кухню. Внутри тугим жгутом скручивалось волнение, но он старался не обращать на него внимания. Вежливо, но непреклонно отправил домой Маргариту Павловну, чьи глаза излучали любопытство, как огонь — тепло, и вернулся к невозмутимо пьющей чай за его кухонным столом Инне.

Гриша на несколько мгновений залюбовался ею, пользуясь тем, что девушка смотрела в другую сторону. Тонкая и гибкая фигура с большой грудью и аппетитными бёдрами — просто ожившее воплощение мужской мечты. От длинных стройных ножек, видневшихся в разрезе алого платья, было невозможно оторвать взгляд. Распущенные и чуть вьющиеся тёмно-каштановые волосы хотелось поскорее потрогать. Пожалуй, они были единственным, что осталось в Инне прежним. В школе она их, разумеется, не распускала, а вот наедине с Прозоровым — да. И прятала за ними своё смущённое лицо.

Цвет глаз тоже остался прежним — насыщенно-шоколадным, — но только цвет. Взгляд у нынешней Инны был совсем другим. Прохладным и настороженным, как у человека, который никому не доверяет. Ни единой живой душе. И это было неправильно, больно и несправедливо. У каждого должен быть тот, кому доверяешь — но Гриша сердцем ощущал: у Инны не было. До сих пор.

— Сложно было похудеть? — тихо спросил Прозоров, подходя к столешнице. Налил себе чаю в кружку, развернулся и пошёл к дивану, на котором сидела Инна. Поколебавшись мгновение, всё-таки опустился на табуретку, решив не нервировать девушку своей близостью.

— Сложно, — пожала плечами Инна, явно не намереваясь больше объяснять, но Гриша уточнил:

— Расскажи. Мне интересно.

— Тебе не пригодится.

— И всё же.

Наверное, ещё пару часов назад Инна послала бы его на фиг с такой просьбой — но теперь, после истерики в машине, она была слегка заторможенной, как человек с болевым шоком.

— Мой лишний вес оказался следствием болезни, а не только неправильного питания. Я попала к хорошему эндокринологу. Она смогла скорректировать баланс моих гормонов, и вкупе с диетой это принесло результат. Однако с тех пор я много всего не ем. Сахар и мучное, например, под запретом.

— Совсем? — ужаснулся Прозоров. Он был жутким сладкоежкой.

— Совсем, — равнодушно откликнулась Инна. — Но мне и не хочется. В детстве переела, наверное.

— Ты молодец, — искренне отозвался Гриша. — Не каждый сможет настолько сильно похудеть, ещё и удерживаться в этом весе столько лет.

— Спасибо.

Ему хотелось узнать, есть ли у неё сейчас с кем-нибудь серьёзные отношения. А ещё — вот уж глупость! — выяснить, кто стал её первым мужчиной. Но Гриша решил, что не станет спрашивать ничего подобного — ничего, что касалось бы партнёров Инны. Да, он ревнует, но эта ревность не имеет значения. У каждого есть прошлое, и его нужно уметь оставлять позади.

— А где мама Вали? — неожиданно спросила Инна, и Прозоров замер.

18

Инна

Когда я задала вопрос, Гриша напрягся. Я заметила это по замершим ладоням, в которых он сжимал кружку с чаем, взбугрившимся мышцам, желвакам, появившимся на щеках. И по тому, как он на секунду прикрыл глаза, как человек, страдающий от боли.

— Она погибла, — ответил Прозоров, тем не менее, ровным тоном.

Я не ожидала подобного. Да, мне отчего-то совершенно не приходил в голову этот вариант. Развод или ещё что-то похожее, но не смерть.

И несмотря на то, что Прозоров в прошлом вёл себя со мной подло и жестоко, я невольно почувствовала жалость. Не только к нему, но и к маленькой девочке Вале, которая, как и я, лишилась матери. Только она наверняка совсем не будет её помнить. Я всё же была постарше.

— Как это случилось? — спросила я, хотя вопрос был бестактный.

— Автокатастрофа, — произнёс Гриша так же ровно, почти безэмоционально. — Алла ехала с Валей в поликлинику. В другой филиал, на приём к какому-то врачу. Я уже не помню, к какому. Чудо, что дочь тоже не погибла, машина была почти всмятку. И водитель такси, и Алла скончались на месте.

Господи, какой кошмар.

— Соболезную, — сказала я сдавленно, а Прозорова вдруг словно прорвало, как меня недавно.

Только он, в отличие от меня, не орал. Он просто говорил, но так, что у меня волосы на голове шевелились, в груди саднило, будто кожу царапали чьи-то острые когти, а ещё возникла жуткая и отчётливая мысль, что лучше бы Гриша орал.

Тогда мне было бы легче его слушать.

— Я заслужил. Сам виноват. Всегда знал, что следовало тебе признаться ещё двенадцать лет назад, а лучше вообще не влезать в эту мерзость. Но трусил, ужасно трусил. Помнишь, как у Булгакова было? Трусость — самый страшный порок. В детстве я не понимал, почему так, а теперь понимаю. Сколько всего можно было исправить, если бы я банально не струсил! И поплатился за всё. Ты знаешь, что у меня ничего не получается, птица? — Он вскинул на меня