Закрыть гештальт - Анна Шнайдер

горький и до глубин души болезненный взгляд. — Зарабатывать деньги, вести бизнес — да, но больше ничего. Потому что я не заслуживаю счастья. Я проклял сам себя. Мой первый брак был, можно сказать, договорным. Я не чувствовал к жене ни малейшей симпатии, и в итоге она, конечно, не выдержала подобного. Ушла. И правильно! Я эмоциональный инвалид. Всё, что я чувствую, остро и полно — это вину перед тобой. Я пытался отринуть её, объяснить себе, что случившееся давно в прошлом, что надо перешагнуть эту ситуацию и жить дальше, но не могу. Не могу! Не получается. — Прозоров глубоко вздохнул, не отводя от меня взгляда — и я тоже не отворачивалась, впитывая каждое его слово, как губка воду. — Потом я встретил Аллу. Она была милой и весёлой, немного меня расшевелила. Рядом с ней было легче. Мы поженились, родилась Валя, ставшая моим солнцем. Она почти вылечила меня. Я начал чувствовать, что могу перешагнуть через прошлое… ещё не перешагнул, но уже поднимал ногу. И вдруг Алла погибла, неожиданно и трагично, и её смерть напомнила мне о том, что я недостоин счастья. Но я сам должен платить за свои ошибки! — горячо выпалил Гриша, побледнев, но ярко сверкая невыносимо печальным взглядом. — Сам! Сам, а не вовсе не Алла! Но судьба забрала её у меня, потому что я просто не должен быть счастлив.

Гриша с резким стуком поставил кружку на стол, вскочил с табуретки, подошёл к одному из шкафчиков, вытащил оттуда… коньяк и рюмку, налил себе немного и залпом выпил, не закусывая. Словно поминал.

А я, глядя на него, думала о том, что у всех нас, наверное, есть свои незакрытые гештальты.

Я мучаюсь от недоверия ко всем окружающим меня людям — из-за того, что единственный человек, в которого я верила и которого полюбила, предал меня.

А Прозоров настолько терзался чувством вины из-за своего поступка, что не мог простить сам себя и построить нормальные отношения, словно прокажённым себя считая. И как бы я ни была обижена на него за прошлое, в настоящем я хотела снять с него этот груз.

Пусть живёт. Пусть не мучается. Пусть будет счастлив.

— Помнишь, почему ты назвал меня птицей? — спросила я вдруг зачем-то, и Гриша замер, не успев налить вторую рюмку. Поставил бутылку обратно на столешницу, рюмку — в раковину, вернулся к столу, сел на табуретку и ответил, глядя мне в глаза:

— Конечно, помню. Потому что ты Жарова. Жар-птица. А жар-птица в наших сказках — как феникс в европейской мифологии. Бессмертная птица, способная восстать из пепла.

Я кивнула, а затем, не разрывая наших взглядов, протянула Грише руку ладонью вверх.

— Я думала, что после твоего поступка превратилась в пепел. Но ошиблась. Пеплом стала не только я. Ты тоже. Давай поможем друг другу возродиться?

Он вздрогнул, словно от неожиданности, и посмотрел на меня неверяще, но очень тепло.

А потом положил поверх моей ладони свою руку и робко, почти незаметно улыбнулся.

19

Григорий

Он не мог поверить своим ушам.

Инна… пошла навстречу. Сама.

Он не обольщался: конечно, её предложение не означает ничего романтического. Она просто хотела зарыть топор войны. И в её глазах он видел искреннее, настоящее желание помириться.

Что ж, пока ему хватит и этого.

Он ведь и не рассчитывал на подобный эффект, когда рассказывал Инне о своём состоянии. Просто исповедывался, как грешник священнику.

— Пойдём, — произнёс Гриша, вставая, и Инна, не сопротивляясь и не уточняя, куда он собирается её вести, послушано последовала за Прозоровым. Прошла по коридору, с интересом разглядывая стены, и тихо спросила:

— А кто обставлял квартиру? Ты или…

«Алла» она не произнесла, но Гриша понял и так.

— Ремонт делала организация, я заказывал дизайн-проект. Описывал, что хочу видеть. Потом корректировал. Но это было давно, ещё до того, как я встретил Аллу. Детская раньше была тренажёрным залом. Когда Валя родилась, переделали. Там очень красиво, я тебе потом покажу.

Хотел добавить: «Утром покажу», но промолчал. Спугнёт ещё…

Он привёл Инну в свою комнату. Здесь Гриша тоже сделал ремонт — через три месяца после смерти жены, поняв, что иначе сойдёт с ума. Остальную квартиру не трогал, но спальню переделал полностью.

Сейчас комната больше напоминала холостяцкую берлогу, чем семейное гнездо — этого эффекта Прозоров и добивался. Светлые, почти белые стены, покрытые фактурными обоями под покраску, тёмно-серый ламинат на полу, бирюзовые занавески — единственное яркое пятно в комнате. В углу — двуспальная кровать, застеленная вязаным белым покрывалом. Сначала Гриша хотел поставить её в центр комнаты, но потом вспомнил, что Валя любит прибегать к нему по ночам и решил, что лучше в угол — чтобы дочь, крутящаяся во сне похлеще любой юлы, не свалилась с кровати.

Два книжных шкафа в тон пола, рабочий стол с компьютером, беговая дорожка — всё, что осталось от бывшего тренажёрного зала, — угловой гардероб и комод, над которым, прикреплённые разноцветными кнопками к стене, висели Валюшкины рисунки. Отпечаток её ладони — аж в трёх экземплярах, — и отпечаток ноги — в двух, радуга, его портрет, который Гриша по секрету называл «По мотивам картины ʺКрик″ Мунка», белочка и зайчик, похожие друг на друга, как близнецы из фильма ужасов, просто какие-то каляки-маляки — иногда Валя даже не могла объяснить, что именно изобразила. Но Прозоров сохранял всё, и не просто сохранял — вешал на эту стену над комодом.

Инна первым обратила внимание именно на рисунки его дочери. Замерла, впившись напряжённым взглядом во всю композицию, рассматривая каждый листочек, и её губы дрогнули в слабой, но ласковой улыбке.

— Как замечательно. Ты ничего не выбрасываешь. Мама тоже всё хранила. А папа после её смерти всё отнёс на помойку. А что мог продать — продал. Хорошо хоть фотографии мне оставил.

Сердце защемило. Прозоров помнил рассказы Инны о её семье — и в то время он даже не сразу поверил,