Закрыть гештальт - Анна Шнайдер

я могу воспринять его дальнейшие слова. — Да, я трусил признаться тебе, рассказать о споре, но что изначально мной руководило? Я никогда в жизни не попадал в такую ситуацию, чтобы вестись на подначки. И вдруг повёлся. Я не сразу понял, точнее, понял, когда было уже слишком поздно.

— Прекрати, — я поморщилась, — думаешь, я поверю, что ты мог быть влюблён в жирную Обжорову?

— Мог. И был. Я всегда относился к тебе иначе, не так, как другие, разве ты не помнишь? Ещё до ситуации со спором.

Я помнила.

Пожалуй, я помнила это даже слишком хорошо. Потому и повелась изначально на всё, что говорил Прозоров.

А сейчас… тоже поведусь?

— Если бы ты… меня любил, то не спорил бы.

— Если бы осознавал это — да.

— Не верю.

— Я знаю. Но у меня есть ещё один аргумент. Помнишь, один раз мы с тобой едва не зашли слишком далеко?

Я почувствовала себя так, будто в лицо кто-то дыхнул жаром. Огнедышащий дракон, например.

Конечно, я помнила. Ещё бы не помнить… Сейчас, когда позади был существенный интимный опыт, я с уверенностью могла сказать, что никто и никогда не доводил меня до подобного состояния. Только Гриша.

— Кто в тот день остановился, ты помнишь? — спросил Прозоров, и я огрызнулась:

— Хочешь сказать, это доказывает какие-то твои чувства?

— Не доказывает. Мне кажется, в нашей ситуации мало что может это доказать. Но наводит на мысль.

Я фыркнула… однако червячок сомнений уже начал грызть моё сердце.

22

Инна

Я и правда хорошо помнила тот день.

Мы с Прозоровым, встречаясь, чаще всего просто гуляли. Могли сидеть в кафе или ходить в кино, но домашних посиделок у нас практически не случалось. Я была не способна привести Гришу к себе по понятным причинам, он мог, но только в те дни, когда у него дома никого не было. В дальнейшем я думала, что он просто меня стеснялся, но в то время он говорил, что родители тут же начнут задавать мне кучу вопросов и всячески мучить — мол, он не желает меня стеснять.

Но однажды Прозоров всё-таки пригласил меня к себе. Пристально посмотрел в глаза, мягко улыбаясь, и сказал:

— Пойдём ко мне?

Конечно, я не смогла отказаться.

Меня поразила его квартира — большая и просторная, со множеством комнат и огромной кухней. Как объяснил Гриша, его отец и мама не всегда хорошо зарабатывали, а когда начали получать приличные деньги и переехали, он не захотел менять школу. Родители махнули рукой — мол, главное, чтобы учился хорошо, а в какой школе, не так уж важно.

Но больше всего мне понравилась комната самого Прозорова. У меня в целом давно не было своей комнаты, лишь угол на кухне — раскладушка, на которой я спала, и небольшая тумбочка. Уроки я делала «на коленке» или где-нибудь на улице. Иногда оставалась в школе, в классе — наша классрук разрешала, зная, что дома мне бывает сложно сосредоточиться.

А вот у Гриши личного пространства было много. Достаточно даже для спортивных снарядов, двух больших книжных шкафов, широкой кровати, а не жалкой раскладушки, огромного окна… Да, мечта, а не комната. И его пёс, толстенький и улыбчивый маламут по кличке Лаки — удача, то есть, — меня совершенно покорил.

Сначала мы просто болтали. Гриша показывал мне всё — свою детскую коллекцию машинок, книги, даже любимую компьютерную игрушку показал, — а потом утянул-таки на кровать. Целоваться.

В подобной откровенной позе я ещё не целовалась и жутко смутилась. Гриша положил ладонь на мой живот, чуть погладил — и я сразу сжалась, подумав о том, какой он непростительно большой.

— Птица, я не обижу, — прошептал Прозоров, на несколько мгновений отрываясь от моих губ. — Обещаю.

Позже я вспоминала это «обещаю» и думала — соврал…

— Не стесняйся, — продолжал он, заглядывая мне в глаза. — Мне всё нравится.

— Сомневаюсь… — пробормотала я, и Гриша мягко улыбнулся. А потом просто без лишних слов взял и положил мою ладонь на свой пах. Я вытаращила глаза, а он засмеялся, заметив это. Тут же наклонился и продолжил целовать.

Я быстро забыла про стеснение. Потому что моя ладонь продолжала лежать там же, куда Прозоров её положил, и я была сосредоточена на изучении его физической реакции. Почти не двигая пальцами, я тем не менее всё чувствовала… и млела от осознания того, что Гриша сказал правду.

Наивная.

Он долго просто целовал меня в губы — и больше ничего. И только когда я, раскрасневшаяся, со сбившимся от ощущений дыханием, чуть осмелела и принялась осторожно гладить Прозорова, он, издав сдавленный и какой-то даже почти безумный стон, стал меня раздевать. Кофту и верх белья стащил почти моментально, а затем лёг ниже и принялся целовать мою грудь.

Не знаю, сколько минут это продолжалось, но когда Гриша запустил ладонь мне в джинсы и медленно провёл пальцами поверх трусиков, я уже почти ничего не соображала и была готова позволить ему всё.

Однако он неожиданно сказал:

— Надо остановиться.

Это прозвучало примерно так же, как если бы в космосе, куда я в этот момент стремительно улетала, вдруг оказалась стена.

— Зачем? — выдохнула я с непониманием. Гриша вытащил руку из моих джинсов, выпрямился, ласково поцеловал меня в губы, при этом положив одну ладонь на мою грудь и осторожно погладил оба острых соска.

— Не хочу торопиться, — пробормотал он что-то непонятное, зачем-то отводя взгляд. И добавил то, что было мне более понятно: — И презиков нет.

— Да, без презиков нельзя, — согласилась я, улыбнувшись. Гриша засмеялся, а затем поцеловал меня в нос.

У него тогда была возможность выиграть, это действительно так. И позже, когда я