Закрыть гештальт - Анна Шнайдер

Ещё вчера единственное, что я собиралась получить от Гриши — это нормальное объяснение его действиям в прошлом. Я хотела просто узнать, чем он руководствовался, когда спорил на меня. А теперь?

Я не знала. Действительно не знала, что чувствую.

Я поверила в искренность его слов. И сейчас, и чуть раньше, когда он утверждал, что влюбился в меня и именно поэтому не захотел выигрывать спор. Поверила! И не только потому что это было логично — другой правдоподобной причины, почему Гриша не стал «дожимать» меня тогда, не имелось. Брезгливость не считается. Он прав: нельзя одновременно относиться к человеку с неприязнью и возбуждаться от него же.

Но что дальше?

Чего я хочу теперь?

Я понятия не имела, поэтому молчала и не двигалась, ожидая, пока Гриша перестанет бормотать и уснёт. Так вскоре и случилось.

Следом уснула и я.

27

Инна

Вновь проснулась я на рассвете, когда в комнату через слегка раздёрнутые шторы уже проникал слабый утренний свет, золотя окружающее пространство. Тонкий луч прыгал по щеке Гриши, и я залюбовалась этой картиной.

Скользила взглядом по лицу, изучала знакомые-незнакомые черты, и замирала оттого, насколько мне нравилось смотреть на Прозорова. Сейчас, когда он спал и не знал, что я на него гляжу, можно было расслабиться и спокойно подумать о будущем.

Хм. Что это? Седые волосы?

Точно.

Я подняла брови, заметив, что у Гриши слегка серебрятся виски. Вчера я этого не замечала, поскольку был вечер, свет на веранде ресторана был приглушён, а сейчас, когда волос Прозорова коснулось рассветное солнце, увидела.

А затем, словно насмешка, ко мне пришла отчётливая мысль.

Я хочу знать, каким Гриша станет через год, десять или двадцать лет. Я хочу быть с ним рядом, когда седых волос на его голове станет больше, когда на лице появятся морщины, когда он станет совсем дедушкой.

Невероятно. Я сошла с ума?

Или нет?

Додумать я не успела — Прозоров открыл глаза. Увидел меня рядом с собой, поймал мой взгляд, легко улыбнулся и прошептал хриплым со сна голосом:

— Привет.

— Привет, — откликнулась я и зажмурилась от удовольствия, когда Гриша ласково и трепетно поцеловал меня. А потом сказал с весельем, обняв крепче:

— Я ночью проснулся оттого, что вспомнил: я дверь не закрыл. Хорошо, что Валя не проснулась и не прибежала.

— Да уж, — пробормотала я, на секунду ужаснувшись. — И правда хорошо. Закрыл?

— Конечно, — кивнул он, закидывая мою ногу поверх себя, и я тут же почувствовала нетерпеливое, но плавное вторжение. Охнула от неожиданности, подняла руки и положила их на плечи Прозорова, позволяя ему делать всё, что он хочет.

Наша утренняя близость отчего-то оказалась более проникновенной, чем вечером и ночью — и я говорю не про собственно проникновения. Просто утром всё видится как-то иначе. Ночные тени и сомнения уходят, обнажая самую суть, всё сокровенное и искреннее. И если накануне мы больше утоляли чувственный голод, соединяя обнажённые тела, то сейчас сливались душами.

Глаза в глаза. Рука в руке. Краткий ласковый поцелуй и тихий шёпот — на грани слышимости:

— Люблю…

Я не смогла ответить Грише тем же, но от очередного его признания у меня стало теплее на сердце.

И я почувствовала, что вновь верю ему.

28

Инна

После того как мы оба утолили своё утреннее желание, Прозоров заставил меня встать и одеться. Сам тоже нацепил трусы и простые шорты из хлопковой ткани цвета хаки, а мне выдал одну из своих старых рубашек, которая хорошо прикрывала все стратегические места вплоть до середины бедра.

И только потом Гриша открыл дверь.

Честно говоря, я, переодеваясь, слабо понимала, зачем всё это делатся — думала о другом. О том, что я буду предпринимать, когда сладкое утро закончится и мне придётся уходить. Как вести себя с Гришей дальше? И что он вообще предложит? Ночью это ведь было не предложение…

В общем, в то мгновение, когда входная дверь распахнулась и в комнату молнией залетела Валя во вчерашней пижаме с мишками, я абсолютно растерялась.

Зато не растерялась девочка. Залезла между нами, под бок к Грише, который лежал с краю, обняла своего папу и тут же засопела, блаженно жмурясь.

— Боже, какой котёнок, — прошептала я, умилившись до слёз в глазах.

Прозоров чуть развернулся, чтобы лучше видеть меня, мягко улыбнулся и сказал:

— Да. Даже не представляешь, какой. И ей очень нужна мама.

Я сглотнула слюну, ставшую вдруг какой-то неприятно-горькой, но ответить не успела — Гриша уже закрыл глаза, обняв Валю.

Впрочем, что я могла ответить?

Я ещё ничего не решила. И не представляла, как будет правильно. Наверное, утром надо уходить — в конце концов, гештальт закрыт, нечего мне делать в судьбе Прозорова. Двенадцать лет мы были друг другу чужими, не виделись, не разговаривали — сейчас-то что изменилось?

Мы поговорили, да. Переспали. Проснулись в одной постели…

Вообще-то и правда изменилось многое. Но достаточно ли для того, чтобы принимать настолько кардинальные решения? Вряд ли.

К моему удивлению, что Валя, что Гриша быстро уснули опять. А я лежала, вспоминала случившееся, каждое слово Прозорова, его взгляды, прикосновения, улыбки… Анализировала и понимала очевидное: резать, не дожидаясь перитонита, надо сейчас. Иначе я просто не смогу уйти!

Не от этого мужчины. И не от такого замечательного маленького ребёнка, которому нужна мама, коей очень хочется стать.

Я осторожно, почти бесшумно, сползла с кровати. Нашла на полу свою одежду, но переодеваться не стала — иначе всех разбужу. Стараясь ступать как можно тише, я проскользнула в коридор, дошла до прихожей и уже здесь сняла рубашку Прозорова и облачилась в своё