Закрыть гештальт - Анна Шнайдер

Девушка раздвинула ноги, позволяя Прозорову положить ладонь поверх её нижнего белья — там было потрясающе горячо, а под тканью, которую Гриша ласково сдвинул пальцами, ещё и влажно. Инна, почувствовав его прикосновения, издала протяжный тихий стон, и Прозоров стал действовать смелее. Стянул трусики целиком буквально одним движением, а затем вновь лёг поверх девушки и принялся целовать, одновременно с этим лаская Инну между её потрясающих ног.

Безучастной она не оставалась — подавалась вперёд, откликалась на каждое движение, шевелила бёдрами, стискивала его плечи, задирала футболку, чтобы погладить напряжённый пресс. И в конце концов запустила ладонь под пояс брюк, нашла сокровенное, сжала…

— Птица… — прошептал Гриша и тут же застыл, опасаясь, что звук его голоса может спугнуть Инну. Но нет — она только всхлипнула, изучая его возбуждённый орган, проводила пальцами по головке, и с каждым её движением в глазах у Прозорова будто что-то вспыхивало.

Где-то в глубинах подсознания проскользнула мысль о презервативах, но сразу исчезла — потому что Инна потянула вниз его брюки. Спускать их целиком Гриша не стал — нетерпение накрывало с головой, — просто подхватил ноги девушки, разводя их по максимуму, и вошёл в желанную глубину. На пару секунд остановился, чтобы Инна привыкла к нему, но она нетерпеливо хлопнула его ладонью по ягодице — и он задвигался, по-прежнему удерживая на весу ноги девушки и вглядываясь в её глаза. Ласковые, расслабленные и немного растерянные.

Вот так, в эту секунду, изучая затуманенное страстью лицо Инны, Прозорову отчаянно верилось, что у них и правда всё ещё может быть хорошо.

25

Инна

Гриша заставил меня пожалеть о том, что я много лет занималась сексом с другими мужчинами без малейшего чувства.

Потому что теперь я особенно остро ощутила разницу. Как между ароматизатором и настоящей клубникой. Между душным помещением и свободным ветром. Между настоящим кофе и растворимым…

Сравнений можно придумать много, но главным было то, что до этих мгновений я знала лишь суррогат. Что-то ненастоящее, поддельное, абсолютно не ценное.

Но я совершенно не осознавала этого — до сегодняшней ночи.

Как будто я жила в доме с грязными окнами, а Прозоров взял чистую тряпку — и хорошенько протёр их, заставив меня увидеть всю неправильность моего существования.

Мы не могли успокоиться долго, наверное, несколько часов. После первого раза медленно раздели друг друга целиком, не разговаривая, а затем легли в обнимку и принялись целоваться, обниматься и трогать всё, до чего могли достать руками и губами.

Я чувствовала себя жадиной, изучая тело Гриши. Никак не могла насытиться, целовала и целовала — и он тоже. Ничего не смущался, порой лаская меня настолько откровенно, что даже я со своим многочисленным опытом умудрялась покраснеть.

Продолжилось всё предсказуемо — Гриша усадил меня на себя, обхватил ладонями ягодицы и принялся направлять мои движения, сам тоже работая корпусом, чтобы заходить глубже. Иногда он менял положение рук, перемещая их с моих бёдер на грудь, играл сосками, сжимал и поглаживал, и в его глазах я при этом видела столько искреннего удовольствия и восхищения, что невольно загоралась и сама, падая в собственный восторг.

Но на второй близости мы не закончили. Немного отдохнув в объятиях друг друга и полном умиротворения молчании, продолжили…

Я потеряла счёт и позам, и оргазмам. Усталости я отчего-то не ощущала и поддерживала каждую инициативу Прозорова — а их было много. Неутомимый и страстный, он заставил меня кричать от удовольствия — впервые в жизни я настолько погрузилась в эйфорию, что забыла об элементарной осторожности. Хорошо, что Гриша вовремя зажал мне рот ладонью и прошептал, не прекращая резких, глубоких движений внутри меня:

— Тише, любимая. Валя спит…

Любимая?..

Наверное, я должна была возмутиться и не поверить. Но я в этот момент смотрела Грише в глаза, которые отлично видела из-за того, что свет мы так и не выключили — и понимала: он говорил искренне.

Понимание было нерациональным, каким, наверное, и должно быть всякое чувство — но я не могла его игнорировать.

И только когда мы оба успокоились, вновь обнялись и стала засыпать, я неожиданно осознала, что ощутила сейчас ничто иное, как доверие.

Впервые за последние двенадцать лет я поверила другому человеку.

Да что там — другому.

Я поверила Грише…

26

Инна

Ночью я проснулась от ласкового шёпота: «Птица, я люблю тебя» и осторожных прикосновений. Лежала, не шевелясь, понимая, что Гриша думает, будто я сплю, оттого и говорит едва слышно.

— Милая моя, любимая девочка, я так жалею. Если бы я мог всё исправить… Вернуться в прошлое, дать самому себе в рожу, встряхнуть, чтобы понял, осознал… Ведь это было так просто! Но я боялся. Боялся не только признаться тебе в споре, но и собственных чувств боялся. Чистых и сильных, как солнечный свет. Ты — мой свет, Инна. Как же я хочу, чтобы ты осталась со мной навсегда. И как страшно думать, что не захочешь, отвергнешь, оставив меня одного…

Я замерла, почти не дыша, пока Гриша, уткнувшись лбом мне в область лопаток, горячо шептал свои признания. Он не мог знать, что я проснулась, он же не видел моего лица сейчас. Значит, он разговаривал со мной спящей… зачем? Точнее, почему. Потому что вновь трусил? Боялся услышать от меня резкие слова в ответ на своё: «Я хочу, чтобы ты осталась со мной навсегда».

Наверное, не зря боялся. Возможно, я не сказала бы ничего ужасного, но обалдела бы точно. Я и сейчас лежала тихо, как мышка, в первую очередь именно из-за этих слов, пытаясь понять, что чувствую.

Ещё вчера я презирала Прозорова. А теперь?

Ещё вчера мне хотелось при встрече плюнуть ему в лицо.