Ходячие Мертвецы - Татьяна Чичерина

Ник сел прямо на пол и засмеялся — так, как Шона никогда не слышала: открыто, до слёз, до одышки.

— У нас есть всё, — сказал он наконец. — Огонь, воздух и ты.

— И я, — мурчал Алан, свернувшийся в ногах кровати. Рысь за последние месяцы подрос, но всё равно помещался на подушке, если складывался достаточно компактно.

Мальчик рос быстро — быстрее, чем обычные дети, и все знали, что это магия, но никто не говорил вслух. К году он ходил. К двум — читал буквы, тыкая пальцем в страницы отцовских книг и безошибочно находя нужную. К трём — впервые поджёг занавеску, и Шона, вместо того чтобы ругаться, потушила огонь рукой и сказала:

— Ещё раз — и будешь сам тушить.

Он не тронул занавески снова. Но однажды утром Шона нашла его на балконе без стёкол: мальчик стоял на цыпочках на самом краю, протянув руки к облакам, и ветер — тёплый, ласковый, не зимний — обнимал его, ерошил светлые волосы, подхватывал и кружил.

— Николас! — Шона бросилась к нему, но мальчик обернулся и спокойно сказал:

— Мам, ветер держит.

И ведь держал. Она видела: он не падал, потому что воздух не давал.

Она присела рядом, прижала его к себе и долго смотрела, как облака плывут под ними, в долине, где когда-то горели костры.

— Мам, а правда, что раньше было страшно?

— Правда.

— А теперь не страшно?

— Теперь — нет.

— Хорошо, — сказал мальчик и снова протянул руки к облакам.

Магия возвращалась медленно, как оттепель. Не сразу, не повсюду — но возвращалась. В лесах снова завелись существа, которых никто не видел поколениями: мелкие духи ручьёв, древние древоточцы, тёмные совы, умевшие говорить на рассвете. Межгорье ожило: в оврагах зацвели цветы, которых не было в этих краях отродясь, а белые бизоны старика Гарри стали давать молоко, от которого раны заживали вдвое быстрее.

Люди признали свою ошибку — не все сразу, не все искренне, но достаточно. Первые маги спустились с гор и поселились в Предгорье: открыли лавку лечебных трав, кузню, где работал огненный кузнец, и маленькую школу, где дети магов и людей учились вместе. Были и те, кто ворчал, кто косился, кто шептал «ещё не забыли костры-то». Но их становилось меньше с каждым годом, потому что жизнь — штука упрямая, она перевешивает страх.

Маги простили — тоже не сразу. Некоторым пришлось труднее: тем, кто потерял родных в облавах, кто носил шрамы от цепей и кандалов. Шона не забыла, как одна старая ведьма, впервые пришедшая в академию после победы, увидела в стене крюк, на котором когда-то висели цепи, и замерла, не в силах пройти мимо. Ник молча снял крюк, отнёс его в кузню и перековал на дверную ручку.

— Чтобы дверь открывалась, а не закрывалась, — сказал он.

Старая ведьта кивнула и впервые за двадцать лет улыбнулась.

Предстояло много работы для обеих сторон: договоры, границы, школы, больницы, суды, где судили не за магию, а за преступления. Но это была уже другая работа — живая, созидательная, та, ради которой стоило просыпаться по утрам.

Шона стояла на балконе башни, наблюдая, как Николас Младший учится летать. Ветер подхватывал его бережно, и мальчик хохотал, раскинув руки, а внизу, в долине, над крышами Предгорья поднимался дым — не от погребальных костров, а от печных труб. Обычный, тёплый, домашний дым.

Она вдохнула горный воздух, и огонь внутри неё — тот самый огонь, что сжёг поместье и освободил души мёртвых, — тихо и спокойно мерцал, как ровный огонёк свечи в тёплой комнате.

Всё было хорошо.

Конец.