Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Медленная усмешка расползается по лицу Алексиоса, и он позволяет своей голове откинуться назад.

— Послание получено, Волк.

— Тогда убирайся.

Эвандер выдирает кулак наружу.

Алексиос усмехается и прижимает ладонь к зияющей ране в животе. Смотрю, как плоть срастается под его растопыренными пальцами.

Затем он исчезает — уходит сквозь двойные двери, не бросив ни единого взгляда назад.

На мгновение остается лишь шорох дыхания Эвандера. Его рука и предплечье залиты запекшейся кровью. Капли крови падают на землю. Он просто стоит там в свете факелов, и его грудь вздымается и опадает с каждым неровным вдохом, пока он смотрит на красный песок у своих ног.

— Эвандер. Посмотри на меня.

Медленно, так медленно он поворачивается, и выражение на его лице…

Сорваны все покровы. Содрана кожа, и он открыт и уязвим, — таким я его еще не видела.

— Когда я стоял в руинах моего дома, часть меня умерла, — шепчет он. — Такое горе не исправить. Оно просто… вынимает из тебя всю душу. Оставляет пустым. Но ты залезла мне под кожу. Зарылась так глубоко, что мысль дышать без тебя стала невыносимой. Потому что ты — мое сердце.

Он сжимает пальцы, впивается в ладонь и на краткий миг зажмуривается.

— Я потерял тебя, — сломленный шепот, такой тихий, что мне приходится напрягаться, чтобы его расслышать. — На минуту я потерял тебя, и это было как снова оказаться в руинах. Словно смотреть, как всё горит, снова. Мне было плевать, выживу я или умру, — потому что какой смысл? Какой смысл в вечности, если тебя в ней нет?

Что-то сжимается во мне — острое и болезненное. Я видела его злым. Видела его свирепым. Но это… это горе — нечто новое. И оно ранит.

Он возвращается ко мне, ладонь дрожит, когда находит мое лицо.

— Ты не можешь поступить так снова, — произносит он. — Не можешь уйти и ожидать, что я не последую за тобой. Если ты умрешь, то и я умру. Так это работает.

Целую его ладонь, зрение расплывается от слез.

— Не буду. Обещаю.

Его внимание скользит к моим крыльям. Медленно, почти благоговейно, он тянется и проводит пальцами по сверхчувствительной дуге моего крыла, исторгая из моего горла мягкий, непроизвольный звук. Слишком чувствительно. Слишком много.

— Ш-ш-ш, — успокаивает он, продолжая свое исследование. — Они такие прекрасные — белые с золотом. Как ощущения?

Выпускаю медленный выдох.

— Тяжело.

— Мы натренируем мышцы. Укрепим твою выносливость и болевой порог, — голова Эвандера наклоняется, и он прижимает открытый поцелуй к тому месту, где мои крылья встречаются с кожей. — Я буду работать над этим телом, пока оно не запоет для меня.

— Оно уже поет, — шепчу я.

Беспомощная дрожь прокатывается по телу, и я знаю: он это чувствует. Мы притягиваемся друг к другу, прижавшись лбами, и просто дышим, заново привыкая к новой реальности. К нам.

Спустя вечность он отстраняется, взгляд устремляется к шкатулке в моей руке.

— Готов? — спрашиваю его.

— Всегда готов, врагиня.

Поднимаю защелку, крышка откидывается, открывая светящийся желтый кристалл.

Мое внимание перебрасывается обратно к Эвандеру в безмолвном вопросе. Он кивает и я поднимаю камень.

— Значит, мне нужно просто… приложить его к тебе?

Он смеется.

— Просто, — ладони накрывают мои, направляя печать над сердцем, — вот так.

Кристалл соприкасается со вспышкой света и погружается под кожу.

Обжигающий свет взрывается вокруг нас. Его сила хлещет по мне — контузящая волна энергии, что сотрясает арену и посылает трещины сквозь каменную кладку.

Но я почти не замечаю разрушения. Не могу сосредоточиться ни на чем за пределами того, как наша связь разламывается настежь — обнаженные нервные окончания и бесконечный голод. Нужда настолько висцеральная, что чувствую ее каждой частью себя.

Та нечеловеческая часть меня, — новорожденная — издает мягкое мурлыканье узнавания. Она знает эту силу, эту дикость. Запах моего Избранного.

Затем он бросается вперед и вминает свой рот в мой в поцелуе, который на вкус как кровь и победа. Как чистое обладание. Скольжение его языка о мой и острый укус зубов. Дикий огонь, поющий в моих венах.

Его магия растекается под кожей. Сила, и жизнь, древнее, безымянное. Ощущение и память сталкиваются — ослепительная истина произошедшего. Его. Этой невозможной, нерушимой связи между нами.

Это чувствуется как первый выдох после вечности под водой.

Как долгожданное всплытие на поверхность.

Как возвращение домой.

Я нахожу Бриони в саду.

Белые с золотом перья ловят солнечные лучи, пока она расчищает мертвые розы. Даже спустя несколько дней я всё еще не привык к ее преображению — к доказательству того, что она моя. Кожа теперь светится иначе — мягче, ярче. Прежний Девалиантовский блеск исчез, сменившись сиянием дробленого алмаза, присущим полубогине.

Она напевает, двигаясь меж кустов. До долгих полетов ей еще далеко, но крылья больше не волочатся по земле. Моя девочка учится.

Подавляю стон, когда она опускается на колени. На ней моя рубашка, оставляющая длинные ноги обнаженными, пока она поворачивается, чтобы бросить увядшую лозу в корзину. Мне нравится видеть ее в моей одежде. Это безмолвное заявление — она занята.

Эта женщина — моя.

Наша связь пульсирует. Она изменилась после ее смерти — стала глубже теперь, когда у Бриони есть собственная сила, чтобы Избрать меня в ответ. Восьмиконечная звезда на груди пульсирует в ответ на ее близость, на то, как ее магия тянется к моей, сплетаясь воедино в том пространстве, где встречаются наши души.

Напряжение уходит из ее плеч.

— Ты снова это делаешь, — произносит она, не оборачиваясь.

— Что делаю?

— Нависаешь, — она бросает на меня взгляд сквозь волну серебристых волос. — Подкрадываешься.

Посылаю ей усмешку.

— Сладкая, ты наклоняешься в одной моей рубашке, разумеется буду смотреть. Я всего лишь мужчина.

Сокращаю расстояние между нами. Ладони ложатся на ее бедра, дыхание перехватывает, когда прижимаюсь губами к изгибу ее шеи.

Мои руки скользят к тому месту, где ее крылья соединяются с мышцами спины. Провожу пальцами сквозь шелковые перья, и она тает в моих руках со стоном, голова клонится в сторону. Безжалостно пользуюсь этим и прокладываю дорожку из поцелуев вдоль ее горла.

Глажу ее крылья. В прикосновениях к ней есть своя особая интимность, правильность. Это чувствуется… сакральным. Благоговейным. Дар, который, как я думал, мы никогда не сможем разделить.

— Ты уже лучше контролируешь их, — говорю ей. — Больше не теряешь равновесие. И волочение уже не такое заметное.

Она фыркает.

— Вчера я разбила три вазы в атриуме.

Из груди вырывается смех.

— Ты справишься. Мы натренируем