Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Позволяю своему кинжалу упасть в песок. Грудь вздымается с каждым вздохом, но я не согнусь и не встану на колени.

— Так покажи худшее на что способен, ублюдок.

Алексиос улыбается, желудок сводит спазмом. Затем его ладонь смыкается на моем горле.

— Тогда докажи. Отдай свою жизнь за его свободу.

— Значит, такова сделка? — выдыхаю. — Я умираю, а ты снимаешь с него поводок?

— Именно, — горящие глаза впиваются в мои. — Одна последняя смерть, и Волк возвращает право управлять своей территорией.

Его хватка на моем горле не сокрушительная, но достаточно твердая, чтобы напомнить нам обоим, кто здесь по-настоящему контролирует ситуацию. Он мог бы прикончить меня одной мыслью, лишь мимолентым движением пальцев.

— Амальтея Девалиант не колебалась, когда я дал ей этот выбор, — произносит он. — Она просто вонзила клинок по самую рукоять. И это принесло порядок между мирами и Соглашения, что удерживали наши царства в равновесии веками. Потому что она знала истину, — он наклоняется ближе и шепчет: — Пожертвовать собой — это акт любви.

Его дикий грозовой запах наводняет мои ощущения. Петрикор и озон, молнии и дождь.

— Так что же, Принцесса? Готова отдать всё ради него? — Алексиос наклоняет голову с глумливой усмешкой. — Или хочешь его только тогда, когда в этом есть сила для тебя и сцилларийский трон, на который можно усадить свою прелестную задницу?

Эвандер рвется из цепей.

— Бриони…

— Тихо.

Невидимая сила врезается в Эвандера, и он давится словами, которые застревают в горле.

Не отвожу взгляда от Алексиоса. Гляжу в эти горящие глубины и позволяю ему увидеть в точности, кто я. Из чего сделана. Потому что если и выучила что-то за всю жизнь простирания ниц на алтарях и пролития крови ради древних клятв — так это то, как стерпеть удар клинка.

Как пожертвовать собой.

— Дай мне слово, — говорю я, голос не дрожит. — Поклянись, что он выйдет на свободу, если я это сделаю. Поклянись тем, что имеет значение.

— Кровью моей сестры, — произносит он без колебаний, отпуская меня. — Волк знает, что это значит для меня. Никаких лазеек, никаких трюков. Просто честная сделка — твоя жизнь за его свободу и всё, что ему полагается по праву.

Киваю, челюсть сжата до предела.

— Договорились.

Сотни демисов в тишине смотрят, как я сокращаю расстояние до того места, где Эвандер стоит на коленях в песке. Перешептывания доносятся до ушей с трибун. Колотятся ли их сердца быстрее, пока они смотрят, как я собираю волю в кулак, чтобы уничтожить себя? Голодны ли они до зрелища? Или, быть может, понимают, что это — логическое завершение моей истории.

Принцесса, оголившая вены божественному властелину, который выпил ее досуха.

В этом есть своего рода поэзия, полагаю.

Беру лицо Эвандера в ладони. Сила Алексиоса, должно быть, затыкает ему рот, потому что глаза кричат те слова, которые язык, кажется, не в силах произнести. Взгляд умоляет меня не делать этого. Не оставлять его. Не становиться еще одной привязанностью, что рассыплется в прах.

Мы хотим то, что хотим. Даже когда знаем, что это уничтожит нас.

— Нужно, чтобы ты выслушал, — говорю ему. — Знаю, что после того, как всё закончится, ты долго не сможешь простить меня, и это нормально, — моргаю, сдерживая жгучие слезы. — Но ты не можешь, — стискиваю его рубашку в кулаке, — провести еще три столетия, утопая в вине и ярости. Ты — король, Эвандер. Пора вести себя как король и быть тем, кто нужен твоему народу. Я обещала тебе, что продолжу бороться, но также понимаю, когда нужно сложить оружие и преклонить колени. Это дерьмово и несправедливо, но речь идет не только о нас.

Его грудь содрогается под моей ладонью, пока он отчаянно борется с хваткой Алексиоса.

— Просто пообещай мне кое-что? — слова едва пробиваются сквозь ком в горле. — Когда ты будешь думать обо мне, помни, что я люблю тебя. И что если бы мы поменялись местами, ты сделал бы тот же выбор.

Наклоняюсь и прижимаюсь губами к его губам в поцелуе, который ощущается как конец миров. Как сталкивающиеся галактики. Как две умирающие звезды, наконец сдавшиеся неизбежному притяжению.

Целую его со всем жаром, что у меня есть, — каждым осколком моей души, что принадлежит ему. Вкладываю в этот поцелуй чувство длиною в целую жизнь: я люблю тебя, люблю тебя, люблю.

А затем вырываюсь прочь.

Поворачиваюсь к Алексиосу и киваю в безмолвном согласии покончить с этим.

Он извлекает клинок из сапога. Рука дрожит, когда беру его у него, — вес подобен обещанию, клятве. Это — мое наследие, мое право по рождению. Дом Девалиант был рожден и взращен ради единственной цели.

Справедливо, что возвращаюсь к этому сейчас — на этот раз на моих условиях. Смерть, которую я выбираю сама.

— Помни, — произносит Алексиос. — Ты должна вложить в это всё. Без полумер.

Сделав глубокий, успокаивающий вдох, стискиваю рукоять ножа и опускаюсь на колени, наставляя острие над грохочущим сердцем.

Голос дрожит лишь самую малость, когда я произношу:

— Помоги протолкнуть его. Не могу сделать это одной рукой, — запястье, которое он сломал, теперь онемело и безвольно висит вдоль тела.

Алексиос опускается на колени рядом со мной и накрывает мои ладони своими.

— Смотри на него. Смотри на то, ради чего умираешь.

Мои глаза снова находят Эвандера, и я позволяю себе этот последний миг, чтобы запечатлеть его в памяти. Думаю обо всех тех разах, когда он держал меня. Смеялся со мной. Обо всех бессонных ночах, и украденных поцелуях, и касаниях кончиками пальцев. Я помню его улыбку. Мягкость крыльев под моими ладонями.

Позволяю этим воспоминаниям наполнять разум, пока внутри не остается места ни для чего другого — ни страха, ни боли, ни сожалений. Оборачиваю эти мгновения вокруг себя, как доспехи, и готовлюсь к удару.

— Готова, — шепчу я.

Взгляд Алексиоса встречает мой, и мы оба вгоняем кинжал в мою грудь.

Агония взрывается в теле. Зрение вспыхивает и сужается до стали, погребенной меж моих ребер, до распускающегося алого цветка на нагрудной ленте.

— Вот так, — голос Алексиоса. — Истекай кровью ради него.

Так и делаю.

Падаю обратно в песок и отдаюсь тьме. Позволяю ей разинуть челюсти и утянуть меня в утопающую глубину. Здесь нет уступов, чтобы цепляться, нет опор, за которые можно ухватиться, нет пути назад. Есть только беспомощная