Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Сделка, которую я заключила, тяжелым грузом давит на грудь. Он бы взбесился, если бы знал, — наверное, приковал бы меня к кровати, прежде чем позволить подойти к арене.

Я не могу вечно прятаться за твоими крыльями. Ты не можешь оградить меня от каждой боли. Это не то, кто я есть. Не то, кто мы есть.

— Ты знаешь, я должна идти, — шепчу.

Его пальцы сжимаются на моих бедрах, впиваясь достаточно глубоко, чтобы оставить следы.

— Бриони, — затем мягче. — Не надо. Думаешь, я не заметил, как ты вела себя всё утро?

Мое горло сжимается.

— Ты должен позволить мне упасть, помнишь?

Пожалуйста, не возненавидь меня за то, что собираюсь сделать.

Заставляю себя выскользнуть из его хватки. Дрожа, натягиваю одолженную одежду, которую слуга принес прошлой ночью, и приоткрываю дверь. Первое, что замечаю в полубогине по ту сторону, — ее глаза: один серебряный, другой черный. У нее темные волосы и лицо, состоящее из сплошных острых углов и холодной красоты. Из-под воротника пальто, не до конца прикрывающего шею, выглядывает краешек татуировки.

— Сюда, — произносит полубогиня — Зефир, так Эвандер назвал ее.

Она ведет меня по коридору и вводит в огромную комнату с высокими окнами. Люстры и светящиеся шары лениво дрейфуют над головой, освещая разноцветные ткани, разлитые по столам. Незаконченные одеяния парят сами по себе, удерживаемые невидимой силой. Платья, доспехи, тренировочная одежда — всё подвешено в воздухе на разных стадиях завершения.

Еще две полубогини лениво опираются на верстаки. Узнаю Аркадию — невозможно не заметить эти серебряные крылья. Вторая — миниатюрная, с темно-серыми крыльями.

Лицо темнокрылой сморщивается от отвращения при виде меня.

— Она такая мелкая. Почему она такая маленькая? Думала, Волк предпочитает тех, в кого можно вонзить зубы.

Губа Аркадии кривится.

— Вряд ли стоит таких хлопот, правда, Веспера?

— Может, мне стоит выяснить, почему он ее держит. Десяти секунд было бы достаточно.

— Пяти, — Аркадия проходится по мне злобным взглядом. — А то и меньше.

— Прекратите, обе, — обрывает Зефир. — Волк разорвал бы вас в клочья, а я не собираюсь убирать этот беспорядок из-за того, что вы ревнуете. Идите страдать своей привычной херней куда-нибудь еще.

Взгляд Аркадии не отпускает меня.

— Я не стану бросать ей вызов, Зеф. Но с удовольствием посмотрю, как ее будут разрывать на части на арене. Тебе стоит остаться на представление.

— Вон, — рявкает Зефир.

Полубогини переглядываются, но подчиняются. Дверь за ними закрывается.

Издаю облегченный вздох.

— Спасибо, — говорю Зефир.

— Вот почему держу свою настоящую мастерскую подальше от этой клоаки, — бормочет Зефир. — Раздевайся. В этот раз нужно снять мерки для брони как следует.

Снимаю одежду, стараясь не ерзать, пока она изучает мое тело так, будто способна рассчитать мои размеры одним лишь взглядом. Может, и вправду способна.

— В этот раз?

— Да, в этот раз. Но он был дотошен, — вторую часть она произносит себе под нос. — Выдал твои параметры с точностью до четверти дюйма, когда заказывал твой гардероб, хотя и не сказал, для кого это.

Таращусь на нее.

— Погоди — это ты сшила мою одежду?

— Ночная рубашка была одной из моих лучших работ. Ему понравилась?

Жар ползет по шее. Боги, то, как он смотрел на меня в оружейной, когда тот халат упал на пол… А потом мы оба терлись друг о друга, будто изголодались.

— Я… э-э… нашла ей хорошее применение, — говорю, прочищая горло.

Уголок ее рта подергивается.

— Да, могу себе представить.

Она устраивается на табурете и вытягивает руки. Сила заполняет комнату, когда тени скручиваются из ее ладоней и проливаются на пол волной черных усиков. Образуется лужа, растекающаяся вокруг ног и мерцающая звездным светом.

Из тьмы поднимается ткацкий станок с серебряными прожилками и древними символами, пульсирующими по раме. Зефир ласкает инструмент, и я смотрю, как нити света струятся из ее пальцев, скручиваясь в замысловатые узлы и формы в центре станка. Мой рот приоткрывается — она создает доспех прямо у меня на глазах.

Кожаные части взлетают в воздух одна за другой. Наплечники, выгравированные знаками, наручи, нагрудная пластина — всё идеально подогнанное под меня. Комплект мерцает так, будто она разлила по бутылям ночное небо и вплавила его в металл.

— Это прекрасно, — выдыхаю, протягивая руку. Кожа гладкая и теплая на ощупь.

— Функционально, — поправляет она, собирая кусочки исподних вещей, что материализовались вместе с доспехом. — Вот что ты наденешь под низ.

Белье оказывается удобным на коже, когда натягиваю его. Затем — кожаный доспех. Зефир затягивает пряжки и ремни так, будто делала это тысячу раз. В ее движениях есть отрывистый профессионализм, который меня успокаивает.

— Нижний слой пропитан защитной магией, — объясняет она, пока работает. — Он будет действовать как вторая кожа и распределять удар, чтобы оградить тебя от ранений. Основные части — самые легкие, какие могла сделать, обеспечивая при этом защиту, но не позволяй ни одному из этих демисов нанести прямой удар. Даже лучшая броня лишь до определенной степени помогает, — один палец задумчиво постукивает по подбородку. — Сколько у тебя боевого опыта?

— Достаточно, чтобы знать: каждая кость в руке хрустит по-своему, когда ломается.

— Этого недостаточно, — просто говорит она.

Не думаю, что ее слова призваны ранить, — это всего лишь правда. Небо голубое, вода мокрая, а я сама вызвалась на верную смерть.

Она вздыхает.

— Слушай, я знаю, ради чего ты это делаешь. И понимаю, правда. Но ты — человек. Мягкая. Хрупкая. Это, — она стучит костяшками по кожаному нагруднику, — укрепит твой скелет, но не сравняет тебя с демисом. Могу лишь до определенной степени уберечь от того, чтобы тебя не размазали, — ее ладони оглаживают доспех, делая мелкие поправки. — Используй свой размер как преимущество. Ты маленькая. Уклоняйся быстро, и они начнут выбивать друг друга. Огонь по своим убил больше бойцов, чем ты думаешь, если цель достаточно проворна. Они не будут играть честно, и ты не должна.

— Говоришь по опыту?

— Я старше Алексиоса, — говорит Зефир, пожимая плечами. — Повидала всякое дерьмо.

Дыхание перехватывает, когда она затягивает последний ремень.

— Почему ты вообще мне помогаешь?

Она дарит мне легкую улыбку.

— Потому что я знаю Волка с тех пор, как он был младенцем-демисом и играл на коленях у матери. Он идиот, заноза в моем заду и обладает деликатностью лавины. Но это? Он такого не делает. Никого не подпускает достаточно близко, чтобы это имело значение. Но он Избрал тебя. Поставил Метку, — выражение лица обостряется. — Так что