Волк и корона крови - Элизабет Мэй

И всё же Алексиос вырезает свои уроки на моей коже. Не задевает кость и не протыкает ничего жизненно важного. Потому что это — послание, не так ли? Напоминание для человека, — женщины, что глупо верила, будто может выиграть в игру с Богом Бурь.

— Урок второй, — его голос остается непринужденным. — Когда глупая маленькая девочка мечтает править рядом с богом, у этой фантазии есть цена.

Думай о чем-то другом. Думай о руках Эвандера на своей коже, о его крыльях, обернутых вокруг тебя, о жаре губ, когда он целует тебя. О том, как он смотрит на тебя, будто ты — сокровище.

Словно чувствуя, что мой разум уходит в другое место, Алексиос жестко хватает меня за волосы.

— Ты хочешь носить корону в этом мире и править бок о бок с Вечным всю оставшуюся вечность? — жгучая боль в лопатке — он срезает уничтоженные части доспеха. Освобождая место для новых отметин. — Тогда придется истекать за это кровью. Ломаться. Умолять.

Агония выжигает остатки рассудка, и я не могу, не могу, не…

— Смотри, — Алексиос использует свою хватку на моих волосах, чтобы рывком развернуть голову. — Смотри на него, — Эвандер бьется в цепях, мышцы напряжены до предела, пока он пытается вырвать болты своих оков из скалы. — Посмотри, как он отчаялся. Как бьется за свою Избранную. Как далеко, думаешь, он зайдет, чтобы ты продолжала дышать? Какую часть души продаст?

Лезвие останавливается и отстраняется.

Затем Алексиос вздергивает меня на ноги и тащит по песку к Эвандеру.

— Исцели ее, Волк, — произносит он, швыряя меня к ногам Избранного.

Бог Бурь снимает оковы. В тот же миг, как они падают, Эвандер прижимает меня к своей груди. Сила вливается в меня волной света и жара, отыскивая каждую рану и сшивая изнутри.

Его ладони блуждают, пока он проверяет, не пропустил ли какого-нибудь ранения. Стирая свидетельства жестокости Алексиоса.

— Держу тебя, — шепчет он в мои волосы. — Ты в порядке. Мне так жаль. Мне так…

Но прежде чем Эвандер успевает закончить, наручи снова защелкиваются на его запястьях. Магия Алексиоса хватает меня за талию и притягивает к себе, пока мы не оказываемся прижатыми друг к другу.

— Больной ублюдок, — рычит Эвандер, бросаясь на цепи.

— Теперь видишь, Принцесса? — Алексиос запрокидывает мой подбородок, заставляя встретить его взгляд. — Вот что случается, когда человек связывается с богом. Он будет собирать тебя обратно, а я — рвать на части. И мы будем делать это снова, и снова, и снова, потому что он скорее позволит мне раздробить каждую кость в твоем теле, чем потеряет тебя. Скажи мне. Это — любовь?

Смотрю на него снизу вверх.

— Ты ничего не знаешь о любви.

Его усмешка жестока, лишена веселья.

— О, я знаю всё о жертвах ради любви, Принцесса. Больше, чем ты, думаю, — он обхватывает пальцами мое запястье. — Урок третий. Когда боги играют со смертными, мы делаем это потому, что нам скучно. Потому что нам нравятся звуки, которые вы издаете, когда мы причиняем вам боль.

Он выворачивает мою руку и ломает кость. Крик срывается с губ прежде, чем успеваю его остановить. Зрение расплывается, пока желчь обжигает горло.

— Вот они, — удовлетворение вибрирует в его голосе. — Кричи для меня. Умоляй, если хочешь, чтобы было интереснее.

Он отталкивает меня, и лишь упрямая воля удерживает на ногах и не дает упасть. Стискиваю зубы против боли.

— Эта игра закончится, только когда я потеряю интерес, — продолжает Алексиос, медленно обходя меня кругом. — Или когда решишь, что Волк того не стоит. Сколько бы ты продержалась, если бы у тебя был выбор? Если бы я ломал тебя, а он чинил, — сколько раз, думаешь, потребовалось бы, прежде чем ты взмолилась покончить с этим? Сотню? Тысячу? — он зажимает мой подбородок меж пальцев и шепчет: — Если за каждым поцелуем последует удар, как долго продержится твоя любовь? Ты бы стала презирать его, убеждая себя, что он виноват в твоих мучениях не меньше меня?

Что-то ломается внутри — последняя нить самообладания.

Выхватываю последний кинжал из ножен на бедре здоровой рукой и позволяю ему увидеть каждую темную, воющую бездну внутри меня. Всё уродство и скрытую боль, сломанные куски и осколки, на которых он вырезал свою метку. Чудовищные части, что могут отодвинуть агонию моего тела в сторону, уступая место холодной решимости.

— Четыреста шестнадцать, — говорю ему.

Бровь Алексиоса приподнимается в безмолвном вопросе.

— Столько раз Оракул вонзал нож в мое сердце с пяти до двадцати одного года. Столько раз проливала свою кровь на твоем алтаре, переходила в Пустоту и посылала тебя нахрен.

Полосую кинжалом по его груди. Лезвие раздирает ткань и плоть, оставляя за собой тонкий багряный шов. И он позволяет мне — стоит, даже не моргнув, будто я ниже его внимания.

— Никто не учил меня быть храброй, — шиплю, ударяя его снова. Без изящества. Жестоко. — Никто не спрашивал, в порядке ли я. Никто не держал мою руку, пока корчилась от боли и не говорил быть сильной. Я делала это, потому что мой народ нуждался во мне. Делала это, даже когда ты использовал меня и вышвырнул, как мусор.

Разрез. Разрез. Удар.

Мой клинок кромсает кожу. Обрушиваю на Алексиоса всю свою силу и ярость, но это похоже на волны, разбивающиеся о камень.

А он исцеляется, и исцеляется, и исцеляется.

— Думаешь, я не доказала? — голос разносится эхом по притихшей арене. Сотни глаз прикованы ко мне. К нам. — Доказывала это каждый гребаный день, просыпаясь в мире, который хотел выпотрошить меня на алтаре. Который видел во мне кого-то, кого можно кромсать.

Заставляю себя продолжать. Если это последние слова, которые суждено произнести, я намерена сделать так, чтобы они имели ценность.

— Я доказала это, войдя в твой дворец с высоко поднятой головой, пока все здесь ждали, когда я сломаюсь. Отправилась в Найхолм и играла в игры с гребаным богом смерти, чтобы быть с Эвандером, — дрожащий выдох срывается с моих губ. — Я не могу изменить того, что сделали мои предки. Не могу вернуть людей, которых они вырезали, — так же, как ты не можешь воскресить всех, кто погиб на войне.

Алексиос каменеет. Лицо ничего не выдает.

— Но с меня хватит расплачиваться за грехи мертвой династии своей болью, — взгляд падает на Эвандера — этого бога, которого научилась любить больше всего на свете. — Я просто хочу его. Люблю его. И это не изменится — дышу ли я или лежу хладным трупом на погребальном костре. Так что можешь