Волк и корона крови - Элизабет Мэй

мою голову и тянут вниз. Не нежно. Не спрашивая. Он уже за гранью дозволенного, и я, честно говоря, тоже. Так что позволяю Эвандеру взять то, что ему нужно. Втягиваю щеки и посасываю, наслаждаясь каждым отчаянным толчком, пока он сжимает мои волосы и трахает меня в рот. Расслабляю челюсть и горло, позволяя ему доставать до самого конца на каждом скольжении.

Это своего рода Притязание. Акт поклонения. Отпущения грехов. Высекаю свою преданность на его коже губами, языком и осторожными касаниями зубов. Снова и снова, пока не теряюсь в скользком жаре члена у меня во рту.

Мрачное удовлетворение проступает на лице Алексиоса, когда наши глаза встречаются. Он смотрит, как я беру и отдаю в равной мере.

— Он запомнит это, — произносит Алексиос. — То, как ты подчинилась ему. То, как глубоко приняла его, когда ему требовалось заявить на тебя права.

Вода плещется вокруг нас. Впиваюсь ногтями в бедра Эвандера, предлагая себя в качестве алтаря для его потребностей. Ломая его лишь для того, чтобы собрать заново. Посылая сигналы без слов. Используй меня. Рука скользит вниз по его члену, поглаживая. Позволь мне получить это. Опускаюсь, принимая его до самого горла. Я справлюсь.

Алексиос наклоняется и выдыхает мне в ухо.

— Наслаждение — это иная форма молитвы. Скажи мне, маленькая жертва. Насколько свято ты себя сейчас чувствуешь?

Затерянная в этом мгновении, в скользком ритме твое-мое-наше, чувствую себя могущественной. Так, словно если потянусь чертить созвездия, звезды покорно изогнутся, подчиняясь моим прихотям. Словно я такая же вечная, как и двое наблюдающих за мной богов. Это своего рода откровение — бог, теряющий себя от моих губ и прикосновений. В его безудержности есть некая брутальная грация. В этих коротких заминках дыхания, в том, как бедра приподнимаются, чтобы протолкнуть член глубже, как пальцы сжимаются в моих волосах, когда нахожу нужный ритм и силу. Он груб и благоговеен, сдержан и неистов, и вся его потребность выплескивается наружу, между нами.

И я хочу этого. Хочу разрушить его. Запустить пальцы во все темные и отчаянные уголки души, а затем собрать их обратно.

Хочу, чтобы он, черт возьми, владел мною.

Мои ногти впиваются в напряженные бедра Эвандера, когда заставляю его войти глубже. Хватка в моих волосах становится жестокой. Толчки беспорядочные, контроль ускользает. Принимаю всё это, приветствуя легкое жжение, заполненность. Сосу сильнее, вращая языком, легонько скребя зубами по самой чувствительной коже. Его дыхание становится рваным.

Низкий рык вырывается из груди. Затем он изливается мне на язык горячими пульсирующими толчками. Проглатываю всё, что он дает, глядя, как запрокидывается его голова и напрягаются жилы на шее. Нет ничего прекраснее Эвандера, потерянного в блаженстве и экстазе. Успокаиваю его после оргазма легкими движениями языка и губ, хватка в моих волосах смягчается.

Затем отстраняюсь и поднимаю глаза на Алексиоса. Могу лишь представить, как выгляжу — обнаженная и свирепая в своем торжестве.

Бог-король просто улыбается.

— Отлично, принцесса.

Эвандер соскальзывает в воду, его тело теперь расслабленное и податливое. Немедленно притягиваю его к себе, укладывая голову на свое плечо и зарываясь пальцами в перья. Вздох облегчения срывается с его губ, когда он устраивается лицом в изгибе моей шеи, прижимаясь ближе, вдыхая мой запах. Затем он закрывает глаза.

Через несколько мгновений Эвандер расслабляется окончательно, дыхание выравнивается, а затем замедляется.

— Он уснул? — спрашиваю Алексиоса, поглаживая сложенные крылья Эвандера.

Бог-король разглядывает его.

— Что-то вроде того. Магия действует лучше всего, когда ей не сопротивляются. Какое-то время он будет без сознания, — его красные глаза обращаются ко мне. — Думаешь, дальше справишься сама?

Киваю, продолжая рассеянно выводить пальцами узоры на спине Эвандера.

Алексиос поднимается с тихим шелестом перьев и поворачивается, собираясь уйти. Но кое-что мучает меня с самого Колизея, и я не могу это игнорировать.

— Ведь они никогда не примут меня, правда? — спрашиваю его. — Демисы. Неважно, что я делаю и как усердно стараюсь — всегда буду для них прежде всего Девалиант.

Он медлит, оглядываясь на меня через плечо.

— Хочешь правду?

Затаиваю дыхание и киваю.

— Когда они смотрят на тебя, видят потомка тех, кто жестоко убил их семьи ради силы. Такие глубокие раны не заживают легко. Уважение здесь завоевывается лишь кровью. И даже это — без гарантий.

Сглатываю внезапно возникший в горле ком. Странное спокойствие нисходит на меня — точно знаю, что должна сделать.

— Тогда я буду драться.

Его брови взлетают.

— Драться?

— Откажусь от своей защиты как Избранной Эвандера и выйду на арену, как это сделал он. Выставьте меня против любого демиса, кто осмелится оспорить мое место подле него. Пусть все увидят, что я могу быть королевой не только на словах.

Он изучает меня так, словно я его удивила.

— Тогда они будут использовать всю свою магию. Если тебе есть что доказывать, не делай этого наполовину. Готовься истекать кровью.

И умереть за это, договаривает он про себя. Но послание и так ясно.

Я киваю.

— Если выиграю — мы закончили. Ты освобождаешь силы Эвандера, прощаешь его за Хеллевиг и отдаешь его территорию.

— Договорились. Всё свершится завтра ночью, маленькая жертва.

— Принцесса? — приглушенный голос просачивается сквозь дверь спальни Эвандера на следующий вечер. — Я здесь, чтобы одеть тебя к последнему испытанию.

Рука Эвандера крепче обхватывает мою талию, притягивая к своей груди.

— Пусть Алексиос катится к черту, Зефир.

Мне следовало бы ответить самой, но еще не готова уходить. После того как Эвандер очнулся в целительном источнике прошлой ночью, не стала рассказывать ему о своей сделке с Алексиосом. Мы просто вернулись в его комнату, и с тех пор я прощаюсь с ним без слов — отдавая ему всю себя. Трахала его, медленно, этим утром. Целовала так, будто в первый раз, — мягко и испытывающе, заново узнавая вкус, напор губ.

Сейчас это — мое. Тихая уязвимость. Хочу остановить мгновение.

Это может быть в последний раз.

Горло перехватывает. Сосредотачиваюсь на Избранном: его сердцебиении, дыхании в моих волосах, на тяжести пальцев. Выжигаю каждое ощущение в памяти — на всякий случай, — если больше не смогу держать его в объятиях.

На всякий случай.

Его зубы касаются точки моего пульса, и я подавляю всхлип.

С той стороны двери раздается фырканье.

— Волк. У некоторых из нас есть настоящая работа, которую нужно закончить сегодня.

Изворачиваюсь в руках Эвандера, пока мы не оказываемся лицом к лицу, и провожу пальцами по его челюсти. У меня сердце замирает, когда он такой — взъерошенный и