Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Повелитель пламени смеется, зажигая огонь меж ладоней.

— Предлагаю заставить Волка смотреть, как горит его ручная смертная.

Они теряют бдительность. Слишком самоуверенны.

Используй это.

Сцепив зубы, борюсь с тенями и отчаянно шарю в поисках еще одного кинжала. Тьма впивается в кожу, сжимаясь всё туже и туже. Вот — кончики пальцев касаются металла.

На один удар сердца Эвандер со мной. Его ладонь на моей, успокаивает.

Когда ты отпускаешь нож в полет, дело не в том, чтобы заставить его поразить цель. Дело в том, чтобы довериться, что вся эта тщательная подготовка и глубокое знание направят его.

Огненный демис поднимает руки, и магия разрастается в инферно…

Я бросаю.

Клинок погружается по самую рукоять ему в горло. Глаза расширяются от шока, когда пламя гаснет, и он падает на колени в песок, давясь ножом.

Концентрация повелительницы теней колеблется на долю секунды, темные усики ослабляют хватку. Выбираюсь на свободу как раз в тот миг, когда энергия последнего демиса собирается в ладонях.

— ПРИКОНЧИ ЕЕ!

Она выпускает волну тени. Ныряю за повелителя пламени — туда, где мужчина всё еще скребется в поисках моего кинжала, застрявшего у него в глотке, — и использую его тело как щит. Кристаллы льда образуются на моих ресницах. Дыхание вырывается белыми клубами.

Но огненный полубог принимает на себя основную тяжесть удара, плоть трескается под натиском ледяных теней.

Осталась только полубогиня.

Она собирает новый заряд. Ну уж нет. Перелетаю через замерзший труп и вгоняю свой нож, вспарывая ей живот.

На мгновение наши взгляды встречаются. Ее рот открывается и закрывается, пока кровь заливает мою руку.

— Надо было надеть броню, — рычу, проворачивая нож, выдергивая его и вонзая снова. И еще раз — просто чтобы увидеть, как гаснет свет в ее глазах.

Когда ее труп падает, сгибаюсь пополам и тяжело дышу. Едва способна отдышаться, адская боль пронизывает ребра. Злобный рев толпы едва проникает сквозь звон в ушах.

Поднимаю взгляд на Алексиоса.

— Я победила, — выкрикиваю сквозь шум. — Хочу, чтобы с Эвандера сняли оковы. Сейчас же.

Он поднимается с трона. Красно-черные крылья расправляются, пока он спускается по ступеням на арену. Тишина опускается на толпу, все смотрят, как их король выходит в яму.

— У тебя остался еще один, последний соперник, — медленно произносит он, губы растягиваются в хищной улыбке. — Я.

— Ты действительно думала, — произносит Алексиос, голос мягок, — что я позволю тебе уйти, не испытав сам?

Разумеется, нет. Это было его планом с самого начала, не так ли? Я отреклась от своей защиты в Сциллари как Избранная Волка и согласилась встретиться с любым противником. Могла бы с тем же успехом перевязать себя прелестной ленточкой и положить голову на плаху для Алексиоса.

Толпа ревет. Сотни голосов воют требуя крови — моей крови. Они знают, что не уйду живой после вызова, брошенного Вечному. Демисы будут смотреть, как я умираю, смакуя каждую секунду этого.

Эвандер рвется из цепей. Металл визжит. Крылья распахиваются, сила вспыхивает вокруг него, прежде чем оковы вновь душат магию.

— Прекрати, — приказывает ему Алексиос. — Ты только делаешь хуже.

— Отпусти ее, — голос Эвандера срывается. — Сам согласился, что испытания должны быть такими, чтобы человек мог их выиграть.

— Я согласился, что в моих испытаниях должен быть шанс на победу. Она сама попросила об этом. Придумала всё самостоятельно, по сути. Я использую лазейки, а твоя Избранная практически начертила идеальную карту прямо к этому моменту.

Спокойствие оседает на мне, пока оцениваю ущерб от предыдущих стычек — порезы и синяки, истощение, что тянет конечности вниз. Даже если бы я могла драться, это бессмысленно против Алексиоса.

Но мне плевать, проиграю или нет. Больше не встану на колени. Хватит позволять мужчинам с коронами вырезать из меня те формы, что их устраивают. Когда Идрис выпотрошил меня на Дуэхавне — это был последний раз, когда я приняла смерть лежа на спине.

Так что поднимаю голову и встречаю взгляд Алексиоса.

— Я принимаю.

— Бриони, не…

Крик Эвандера обрывается взмахом пальцев Алексиоса. Взгляд бога-короля не отрывается от моего, и нечто темное и голодное мерцает в этих багряных глубинах, пока он смотрит на меня.

— Тогда давай сперва пройдем несколько уроков.

Воздух густеет. Давление в черепе нарастает. Еще одним небрежным движением пальцев он обвивает мою шею силой и сжимает, пока не начинаю задыхаться. Черные пятна пляшут перед глазами.

— Урок первый, — произносит он. — Человеческие тела невероятно хрупки. Связь души с Волком дает тебе его продолжительность жизни, но не делает тебя богом. Ты всё еще хрупкая.

За миг до того, как тьма окончательно утянет меня на дно, он отпускает, и я падаю на колени в грязь, заглатывая воздух в горящие легкие. Передышка длится ровно три удара сердца.

Затем сапог вбивается мне в ребра.

Доспех Зефир проминается под ударом. Боль затмевает любую мысль, пока от меня не остается один животный инстинкт — свернуться в клубок, колени к груди, сжаться, стать как можно меньше. Может, тогда он потеряет интерес.

Но он сдерживается. Мог бы превратить мои кости в пыль этим ударом, если бы захотел. Для такого существа, как он, это — сдержанность.

Он опускается на колени рядом со мной.

— Знаешь, что я люблю в ножах? — он ведет ножом по моей шее, откидывая куски разрезанного доспеха. — В них есть некая интимность, на которую магия неспособна. Слишком личное, — сталь впивается в кожу. — Почти как прелюдия. Ты не согласна?

Я не реагирую. Отказываюсь доставить ему это удовольствие.

— Чтобы убить сталью, нужно подобраться близко и запачкаться, — он начинает вырезать, прямо на мне. Подавляю крик, смаргивая вспышки света. — Ты понимаешь это, не так ли? Именно так убила дядю. Так он пытался убить тебя. Когда вонзаешь клинок в кого-то и смотришь, как гаснет свет в его глазах, узнаешь кое-что о нем. И о себе. Будто вы оба заглядываете в души друг друга. То, как человек истекает кровью, показывает тебе, кто он на самом деле, — он протаскивает острие оружия ниже, оставляя за собой горящий след.

Никогда не забуду этот миг. Этот урок. Даже если проживу тысячу лет, запомню форму этого бессилия.

— Пошел ты, — выдавливаю сквозь стиснутые зубы.

Он смеется.

— Ах, вот они. Вот те сладкие слова, что я привык слышать через свою Метку, — клинок погружается глубже. — Умирал от желания заставить тебя заплатить за каждый раз, что их слышал.

Тьма пляшет на краях зрения, умоляя соскользнуть вниз. Где-то