Магнит для ангелов - Тимофей Александрович Решетов

Но совсем ли он был один?

Хотя вокруг не было ни души, он продолжал ощущать присутствие нескольких десятков незримых «зрителей», которые, как ему казалось, внимательно наблюдают за ним. Впрочем, через некоторое время мысли его спутались, и он вернулся в состояние привычного зацикленного на себе самом одиночества.

На выступающей части печи он обнаружил теплый чайник с чаем и кружки, налил себе вкусного, ароматного отвара и присел на лавку у окна.

Только теперь он обратил внимание, что в самом углу была сделана небольшая полочка, на которой стояли иконы, вроде тех, которые он видел в церкви во время крещения, только несколько более старые на вид. Тут он вспомнил и про свой складень, достал его из своего мешка и поставил на полочку в углу.

«Господи, помилуй», – зазвучала в уме его молитва Михеича, и Сева перекрестился, как учил его отец Игнатий.

Напившись чаю, он долго изучал устройство кровати над печью. Размером она была примерно два на два метра, на ней лежал большой комфортный матрац, несколько подушек и пара одеял. Все это было огорожено невысоким бортиком.

Затем Сева долго мылся в душе, вода была совсем не похожа на ту, к которой он привык «там», она казалась ему какой-то густой и пахла свежестью, а на вкус была как будто сладковатая. Вернувшись в горницу, он включил излучатели над кроватью и выключил центральный свет. Все пространство погрузилось в уютный сумрак. От печи исходило приятное тепло. Вокруг было тихо-тихо. Снаружи не доносилось ни звука, хотя, судя по всему, было еще не более десяти часов вечера. Сева залез на кровать и практически сразу провалился в глубокий сон.

Тетя Клава

Когда Сева открыл глаза, в окнах еще было темно. Он прислушался. В избе происходило какое-то копошение, кто-то возился перед печкой. Сева сел в своей кровати и огляделся.

– Ну что, милок, проснулся. Вставай, будем печь топить. – Из-за печи вышла пожилая пышная женщина в пестром платье и льняном переднике, седые волосы ее были повязаны платком, румяные щеки, красный ноздреватый нос, большие серые глаза производили впечатление какой-то глубокой древности.

Вид ее показался Севе весьма странным, а появление – неожиданным. Он смотрел на нее, не зная, что сказать.

– Да, вот такая я, доисторическая, – подмигнула женщина и залилась глубоким заразительным хохотом. – Меня зовут Клавдия, но ты можешь звать меня тетя Клава. Слезай-ка давай, дел куча, а ты развалился тут как барин. Ишь!

В словах ее не было никакого раздражения, наоборот, она казалась задорной и даже озорной. Сева слез с лежанки и хотел одеться, но нигде не мог найти свою одежду, которую вчера оставил на лавке.

– Я в стирку сдала твои шмотки, – объяснила тетя Клава. – Вон там одежа тебе.

В углу под образами лежала стопка льняных вещей. Тут были широкие штаны на завязках и большая рубаха с тремя пуговицами на груди. Все это приятно пахло каким-то хлебом или сеном. На полу стояли пластиковые тапочки с круглыми носами, которые оказались весьма удобными, хоть и были слегка великоваты. В своем новом наряде Сева выглядел совершенно неотличимо от всех местных жителей, которых он видел вчера в столовой.

– Смотри, какой красавéц, – довольно кивнула тетя Клава, делая ударение на букву «е». – Ну просто богатырь! Будет для нашей Маши жених что надо! Не боись, сделаем из тя человека! Да уж и не таких мы тут перековывали из мечей на орало. Какие только гуси-лебеди к нам сюда не залетали!..

– А вы знаете Машу? – с надеждой спросил Сева. – Где она, могу я ее увидеть?

– Еще бы, кто ж не знает нашу Машу! Красавица девка, тебе я скажу. Да уж и у тебя губа не дура! Такую красавицу себе приглядел. У нее тут ухажеров полна горница, от женихов отбою нет, а она говорит им всем, мол, не серчайте, любезные, а только единый ен, каво люблю, Севонька мой.

– Не может быть! – Сева от неожиданности сел на лавку и вытаращил на тетю Клаву глаза. – Так и сказала – Севонька?

– Ну а ты как хотел – да, а штош? – тетя Клава стояла посреди горницы, уперев руки в боки. – Наша Маша – это тебе не какая-ни-то коза драная, это свет утренний, роса цветочная, цвет души, аромат сердца. Не знаю, правда, что она в тебе нашла, да уж душа девичья – потемки. Если что втемяшит себе в голову, а особливо – в сердце, так уж топором-то, ясно, оттуда не вырубишь. Так что имей в виду, чтобы тебя к ей допустили, должен ты постараться: овладеть хозяйством, обучиться домашним делам всем мужским, ну и, конечно, надо, чтобы и семья Машина тебя приняла, чтобы благословили.

– А у нее и семья есть? – удивился Сева. За всю свою жизнь он не видел ни одного человека, у которого была бы «семья». Значение этого слова было для него не вполне понятно в практическом смысле.

– А как жешь! Все есть! И семья есть! Это один ты у нас яко сирота безродная… – Тетя Клава развернулась и приступила к печи. – Ну да ты не боись. Тут, глядишь, и твоя семья отыщется. У нас и не такие чудеса бывают! Ладно, че расселся, хочешь Машку – давай за работу! Прежде всего нужно печь затопить.

С этими словами она открыла заслонку, взяла какую-то палку с рогами на конце и вынула из печи сначала одну круглобокую кастрюльку, а за ней другую, поменьше.

– Это нам на завтрак, – пояснила она. – Ну, чего стоишь, иди за дровами!

– Да, да, конечно, – обрадовался Сева. – А где они?

– Во двор выйдешь, там за крыльцом уложены. Тащи сюда сколько сможешь.

Сева бросился к двери и тут с разбегу врезался лбом в верхнюю часть дверного проема. От боли и неожиданности он опустился на корточки и, обхватив голову руками, тихонько завыл.

– Ну вот, – взмахнула руками тетя Клава, – и сразу косяк башкой выносить. Эх, милок. Куды ж ты летишь-то! Смотреть-ить надо. Ну-кась, че там у тебя?

На лбу у Севы отпечатался ровный след от деревянного косяка, на месте которого уже начала образовываться шишка. Он сидел на полу и потерянным взглядом глядел на тетю Клаву.

– Слава богу, крови нет, – утешила она его. – Ниче, до свадьбы заживет. Давай-кась… – С полки над мойкой она взяла какую-то банку, что-то зачерпнула из нее пальцем и жирно размазала по лбу Севы. – Вот