Оранжевое Лето - Валерия Стругова

— Кай? — проговорила я, глядя на него с недоумением.

Но он уже отворачивался. Все они отворачивались, отступая к краю поляны. Все, кроме беременной девушки-единорога, которая смотрела на меня и плакала.

Холодная боль медленно расползалась по рукам. Сил оставалось всё меньше Я закрыла глаза, размышляя. С такой раной в боку мне не подняться.

Что ж, если суждено умереть, я хотела бы, чтобы последними моими мыслями были мысли о Валтере.

Я вспомнила, как впервые увидела его за тем столиком на работе. Как случайно коснулась его в магазине, и как он был шокирован этим контактом. Тогда я ещё не понимала почему.

Я вспомнила, как он целовал меня, как моё тело выгибалось под ним. Его крылья — огромные, величественные, окутывающие нас коконом тепла и защиты. Его довольный вид на поляне. Картина с девушкой на фоне оранжевого заката.

Да, «Оранжевое лето»... Моё оранжевое лето.

Зелёное пламя подбиралось всё ближе. Дышать становилось труднее — не от дыма, а от кисло-сладкого, душного аромата, который оно источало. Было ощущение, что пылало всё вокруг.

Вдруг сквозь туман я услышала шум. Крики, звуки борьбы. С трудом открыв глаза, я попыталась сдвинуться. Бок мгновенно полоснуло болью, и я повалилась прямо в пламя. Ничего не оставалось, кроме как отпихивать горящую траву руками.

Трескающий звук заставил меня остановиться и вглядеться в завесу зелёного огня и дыма. Движение — кто-то приближался к кольцу огня.

Это был Кай. Он вернулся. В его руке блеснул нож — длинный, изогнутый. Он шагнул через пламя, словно оно не могло причинить ему вреда, и направился прямо ко мне.

В этот момент что-то — или кто-то — пронеслось мимо с такой скоростью, что я едва заметила движение. Раздался громкий рык, и Кай пошатнулся. Из его плеча торчал крупный зазубренный нож, таким обычно режут хлеб. Точно такой же был у деда, он сам дедал ручку для лезвия.

Левиафан выругался на своём языке. Его рука быстро взметнулась в бок, нанося удар в направлении невидимого противника.

Раздался женский вскрик, полный боли, а затем наступила тишина. Кай потянулся к ножу в своём плече. Но быстро понял, что вытащить его будет не так уж просто.

— Глупая, — прошипел он, глядя куда-то за пределы огненного круга. — Куда ты лезешь?

К кому он обращался? Кто мог ранить его ножом моего деда? Яр? Нет, женщина. Неужели Кира? Только не Кира...

Он повернулся ко мне, поднимая своё оружие. Я взяла клок обжигающей травы и кинула в лицо океанусу. Адреналин скрыл от меня боль горящей кожи, она пришла немного позже, заставив задохнуться от шока.

Тряхнув головой, Кай шагнул ближе и занёс нож для удара. В последний момент, перед тем как клинок опустился, что-то мелькнуло в синих глазах. Сомнение? Сожаление?

Какая теперь разница?

Вдруг всё вокруг пришло в движение. Огненный круг взорвался, разлетаясь зелёными искрами во все стороны. Кай отлетел назад с такой силой, что ударился о стену заброшенного дома и сполз по ней.

Непонятно зачем, я всё ещё пыталась оставаться в сознании.

Сквозь пелену дыма я увидела две большие приближающиеся фигуры. Один из них отделился и подошёл к телу, что лежало рядом.

Кира.

Привыкнув к боли, я поползла в сторону подруги, но не успела.

Сильные руки бережно подняли меня, прижимая к широкой груди.

Мята...

— Всё будет хорошо, белочка. Всё будет хорошо, — прошептал бархатный голос.

Глава тридцать четвёртая. БОЛЬ

Тьма была мягкой, тёплой и приятной.

Я парила в ней, невесомая и безмятежная, словно пёрышко, подхваченное ласковым ветром. Здесь не было ни боли, ни страха, ни сожалений — только спокойствие, глубокое и всеобъемлющее.

Было ли это смертью?

Не знаю.

Смерть всегда казалась мне чем-то пугающим и холодным, но эта тьма была тёплой, почти уютной. Она обволакивала, как мягкое одеяло, предлагая отдых, которого я не знала уже так давно.

Вот бы остаться здесь.

Где-то вдалеке, за границей этого умиротворения, слышались голоса. Они доносились будто сквозь толщу воды — искажённые, приглушённые, едва различимые. Кто-то кричал. Или плакал? Я не могла разобрать. Да и хотела ли? Кажется, нет.

Я дрейфовала в темноте, позволяя нести меня, куда ей вздумается. Время потеряло смысл. Возможно, прошли минуты. Возможно, вечность.

А потом боль прорвалась сквозь пелену тьмы — острая, пульсирующая, неумолимая. Она вспыхнула где-то в боку, растекаясь по телу жгучими волнами. Я попыталась отстраниться от неё, уйти глубже во тьму, но боль следовала за мной, не отпуская, цепляясь, как якорь, не дающий мне уплыть.

Голоса стали отчётливее. Мужской, полный отчаяния, пробивался сквозь шум в моих ушах:

— Прости. Я не смог выполнить часть сделки. Она сбежала.

Сделка? Кто сбежал?

Вопросы кружились в моём сознании, но ответов не было.

— Она жива? — спросил другой голос.

— Жива, — ответил третий, женский голос.

Никогда его не слышала.

Странно. Почему вокруг столько людей? Кто-то пострадал?

Мне казалось, я должна знать, должна понимать, что происходит, но мысли разбегались, не желая складываться в связную картину.

Боль отступала, давая возможность прислушиваться к отголоскам из внешнего мира.

— Пожалуйста, открой глаза, — молил великолепный голос, бархатный и глубокий, пронизанный такой печалью, что она эхом отзывалась во мне. Я знала этот голос. Знала его обладателя. Но имя ускользало, растворяясь в темноте.

— Не буди. Она потеряла много крови и вся в ожогах. Если проснётся, с ума сойдёт от болевого шока, — сказала женщина.

Кто-то всхлипнул.

Мужчина. Сердце кольнуло.

Он плакал? Нет.

Нет, нет, нет.

Я не могла позволить ему плакать. Не могла позволить страдать, поэтому боролась с темнотой, пытаясь вырваться из её объятий.

Резкий толчок в груди, и я захватила ртом воздух, словно выныривая из-под толщи воды. Что-то изменилось. Боль вернулась с новой пульсирующей силой, заставляя тело выгнуться. Я пыталась сфокусировать взгляд на человеке, склонившемся надо мной. Так много красного. Ничего невозможно было разобрать. Глаза горели, словно в них насыпали песка. Я попала в огненный вихрь и летела в нём, как Дороти, унесённая прочь в незнакомый мир.

— Ты не потащишь её в Маринарию, — прозвучал голос, полный ярости и страха. — Это безумие!

— Я переправлю её в Валиссерену в капсуле, — возразил другой — любимый голос. — Она не умрёт!

— Что ты задумал?

— Сам знаешь.

— Станешь таким же как отец!

— Называй это судьбой.

— Не сладкая судьба.

Темнота и вдруг новые впечатления.

Холод от мокрой одежды переплетался с жаром тела, что прижималось ко мне. Это было необъяснимое, почти сюрреалистическое ощущение — будто я