Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

бы она могла сказать себе: я ревную, потому что боюсь, что он выберет Веру. Но она не боялась этого всерьёз. Вера была слишком умна, чтобы играть в Милану; Дамир был слишком прям, чтобы прятать подобное за “расследованием”; между ним и Асей после всех этих ссор, угроз, поцелуев, разговоров о смерти, жизни и границах уже не было той пустоты, куда легко входит чужая женщина с красивым прошлым.

Болело не поэтому.

Болело потому, что Вера знала его до.

До лесного дома. До закрытого крыла. До портрета Рустама с сухими цветами. До репутации Отморозка. До банкротства, поддельных подписей, аварийной земли, Кравцова, Орлова, сообщений с угрозами и трупных брачных приложений. До того, как Дамир научился спрашивать “можно?” так, будто этим вопросом удерживает себя от превращения в чужого тюремщика. До того, как в его голосе поселилась привычка ждать удара даже в благодарности. Вера знала человека, у которого, возможно, ещё не было этой постоянной внутренней войны между защитой и контролем, между яростью и осторожностью, между желанием спасти и страхом снова не успеть.

Ася получила его после.

Не остаток, нет. Она уже слишком хорошо понимала, что человек не вещь, чтобы мыслить такими словами. Но всё же — после. После катастрофы. После обвала. После того, как в нём многое сгорело, окаменело, искривилось, стало опасным даже для него самого. И боль была не в том, что Дамир когда-то мог принадлежать другой женщине. Он никому не принадлежал — это Ася чувствовала лучше многих. Боль была в том, что все женщины вокруг словно имели право на его прежнюю жизнь. Вера — на его почти спокойное прошлое. Милана — на обещанную роль невесты, от которой отказалась, когда та не блестела. Даже Лариса и её круг — на старые договоры, через которые распоряжались судьбами Воронцовых и Лебедевых. А Ася вошла в эту историю тогда, когда дом уже рычал тишиной, брат был мёртв, мужчина считался испорченным товаром, а брак начался как подмена за семейным столом.

Эти мысли она не сказала днём.

Днём были дела. Грановский запросил данные по квартире сестры Климова. Ставицкая настояла, чтобы любые попытки контакта с возможным свидетелем шли не через Асю напрямую, а через безопасный промежуточный канал. Тамара Петровна приготовила ужин и заявила, что если Андрей Климов жив, ему стоит заранее привыкать к нормальной еде, потому что люди, которые годами скрываются, обычно питаются так, будто хотят умереть раньше следователей. Дамир несколько раз уходил в кабинет, говорил с Павлом Ильичом, возвращался, приносил новые листы, снова садился рядом с Асей в малой библиотеке. Он не избегал её. Не был холоден. Напротив — после разговора о Вере он стал особенно внимателен, но не навязчив. Не пытался уверить её, что ревновать не к чему. Не произносил глупых мужских фраз вроде “между нами ничего не было” так, будто это должно лечить. Видимо, понял: дело не в этом.

И всё равно вечером, когда дом затих, когда снег за окнами стал плотнее, когда Тамара Петровна ушла на кухню, а Грановский наконец перестал присылать новые “уточнения”, Ася вдруг поняла, что больше не может читать один и тот же абзац о старых звонках Климова. Буквы расплывались. Вера Соколова, чай без сахара, “ты стал спокойнее”, “это заслуга не времени”, “ты правда изменился” — всё возвращалось, как вода под плохо закрытую дверь.

Дамир сидел напротив с распечаткой, но не читал тоже.

— Говори, — сказал он наконец.

Ася подняла глаза.

— Что?

— То, что ты уже час не говоришь.

Она хотела возмутиться. Хотела сказать, что он снова вообразил себя человеком, умеющим читать её мысли. Хотела съязвить: “Опасная привычка, Воронцов, однажды ошибёшься и получишь папкой”. Но сил на привычную броню не было. К тому же он не давил. Он просто увидел.

— А если это глупость? — спросила она.

— Тогда скажешь глупость. В этом доме их всё равно достаточно, одна новая не разрушит несущие конструкции.

Она почти улыбнулась.

— Не уверена. Некоторые мои глупости хорошо целятся.

— Я выдержу.

— Ты всегда так говоришь.

— Нет. Иногда я говорю, что не выдержу, и начинаю строить юридические ловушки.

— Вот это честно.

Он отложил распечатку. Полностью. Не так, как люди делают вид, что слушают, но глазами всё ещё держат рабочую строку. Он убрал документ, повернулся к ней и стал ждать.

Ася посмотрела на огонь в камине. Сегодня пламя было ровное, не такое нервное, как в охотничьем домике. Там, у печки, они почти поцеловались, и Дамир остановился. Тогда она злилась на него за то, что он будто не поверил её выбору. Потом поняла — частично, не полностью, — что он остановился не от недоверия к ней, а от страха перед собой. Сегодня всё было иначе. Никакой погони. Никакой дрожи от холода. Никаких чужих машин на трассе. Никакой благодарности за спасение. Только тихий дом, закрытые документы и ревность, которая не хотела быть дешёвой, но всё равно оставалась ревностью.

— Мне больно из-за Веры, — сказала Ася.

Дамир не изменился в лице. Не стал ни оправдываться, ни напрягаться. Только чуть кивнул.

— Я понял.

— Нет. Не так, как ты, наверное, думаешь.

— Тогда объясни.

Она сжала пальцы на подлокотнике кресла.

— Я не думаю, что ты хочешь к ней вернуться. Не думаю, что она пришла тебя забирать. Не думаю, что между вами сейчас что-то есть. И не хочу превращать её в Милану, потому что она не Милана. Она умная. Честная в своей неприятной части. И, возможно, правда принесла важный след. Это всё я понимаю.

— Но?

— Но она знает тебя до.

Он молчал.

— И это оказалось больнее, чем я ожидала. Вера пришла — и в комнате появился человек, которым ты был до Рустама. Не полностью, наверное, но достаточно. Она помнит, как ты пил чай, как спорил, как начинал разговоры, как злился до того, как твоя злость стала легендой. Тамара Петровна помнит, как она пьёт чай. Вы оба помните дом, в котором ещё принимали гостей без проверки на яд. А я... — Ася остановилась, потому что голос всё-таки дрогнул. — А я получила развалины.

Дамир очень медленно опустил взгляд.

Она сразу пожалела.

— Я не хотела сказать...

— Хотела, — сказал он тихо. — Просто испугалась, как прозвучало.

Ася закрыла глаза на секунду.

— Да.

— Продолжай.

— Я не считаю тебя развалиной. Не так. Но вся твоя жизнь до меня принадлежит другим людям. Вере — возможное будущее, которого не случилось. Милане — договор, пусть даже она сама его выбросила. Ларисе и отцу —