Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

Вот так.

Снова некрасивая красивая фраза. Без подготовки, без защиты, прямо в сердце.

Ася отвернулась к окну, потому что иначе выдала бы слишком много.

— Ты невыносим, — сказала она.

— Да.

— И слишком хорошо говоришь именно тогда, когда я почти готова злиться.

— Это инстинкт самосохранения.

— Плохой.

— Но рабочий?

Она не удержалась и улыбнулась.

— К сожалению.

Он подошёл ближе. На этот раз она не отступила. Его рука легла рядом с её рукой на край стола, не касаясь. Почти. Между пальцами оставалось несколько сантиметров.

— Я рад, что она пришла, — сказал он.

Ася посмотрела на него.

— Вера?

— Да. Не потому что она из прошлого. Потому что Климов может быть жив. Потому что Рустам говорил не только с твоей матерью. Потому что в службе Лебедевых был ещё один человек, который мог видеть, как всё устроено. Это важно.

— Знаю.

— Но если её присутствие...

— Не продолжай. Я не буду делать из твоего прошлого запретную комнату. У тебя их и так слишком много.

Он тихо усмехнулся.

— Справедливо.

— Но мне может быть больно.

— Да.

— И я могу говорить об этом не идеально.

— Говори как есть.

— Тогда как есть: она красивая, умная, знает твои старые паузы, пьёт чай без сахара, и Тамара Петровна это помнит. Меня это раздражает.

На лице Дамира появилась почти улыбка.

— Чай без сахара — самое тяжёлое обвинение?

— Не смей смеяться.

— Не смею.

— Смеёшься глазами.

— Исправлюсь.

— Не надо. — Ася вздохнула. — Я не хочу быть женщиной, которая шипит на каждую тень из прошлого. Просто... мне нужно было сказать.

Он кивнул.

— Спасибо.

— За ревность?

— За то, что сказала мне, а не начала воевать с ней через меня.

Ася посмотрела на их руки. Его пальцы всё ещё лежали рядом. Она сама сдвинула ладонь и коснулась его мизинца своим.

Маленький жест.

Дамир замер, как будто она сделала что-то гораздо большее.

— Я люблю не миф, — сказала она тихо.

Он перестал дышать.

Ася сама испугалась начала фразы. Но отступать было поздно.

— Не того тебя, которого знала Вера. Не наследника до банкротства. Не человека, который мог бы быть легче, если бы Рустам не погиб. Я не знаю его. И, наверное, уже не узнаю. Я знаю тебя после всего. Невыносимого. Колючего. С трупными договорами, плохими комплиментами, ужасной привычкой решать за всех и попытками учиться. И... — Она остановилась.

Дальше было слово.

То самое.

Но оно встало в горле не потому, что было неправдой, а потому что, произнесённое сейчас, могло стать слишком большим для комнаты, где на столе лежали документы о новом свидетеле и ещё не открыта папка матери.

Дамир не поторопил.

Не потребовал закончить.

Только медленно повернул ладонь и накрыл её пальцы своими.

— Я понял, — сказал он.

Ася подняла глаза.

— Правда?

— Да.

— Не присвоишь недосказанное?

— Нет. Буду беречь до тех пор, пока ты сама не решишь, что оно стало словом.

Вот теперь она почти заплакала.

Не от боли. От того, что он понял границу даже здесь.

За дверью, как обычно в самые неподходящие моменты, раздался голос Тамары Петровны:

— Если вы закончили молча говорить важные вещи, Грановский звонит по второй линии. И у меня есть подозрение, что он снова принесёт в дом бумажную гадость.

Ася фыркнула сквозь подступившие слёзы.

Дамир закрыл глаза на секунду.

— Тамара Петровна.

— Что? Я постучала.

— Вы не стучали.

— Мысленно — очень громко.

Ася рассмеялась уже почти нормально. Дамир тоже, коротко, тихо. Потом взял телефон.

Грановский сообщил, что Андрей Климов действительно не числится мёртвым. Более того, два года назад на имя его сестры была оформлена доверенность на получение архивной выписки по старому адресу. Подпись не совпадала с сестрой. Очень возможно, что Климов жив и периодически пользуется её документами как прикрытием.

— Квартира у вокзала, — сказал Дамир, глядя на Асю.

Она кивнула.

Следующий след.

Следующий живой или почти живой человек, который мог знать, почему мама и Рустам не дошли до конца.

За окном снег усилился. Дом Воронцова стоял в лесу, уже не такой пустой, как прежде. В нём появлялись люди из прошлого, документы мёртвых, новые страхи, старые женщины с чайниками и молодая жена, которая училась не ревновать к призракам, а различать, где призрак, где зеркало, а где новый путь.

Вера Соколова принесла с собой не соперничество.

Она принесла напоминание: Дамир был живым до трагедии.

Ася, глядя на него сейчас, понимала другое: он остался живым после неё.

И именно этого человека она однажды назовёт тем словом, которое сегодня ещё оставила в тишине.

Глава 29. Ревность для взрослых

Ася думала, что ревность должна быть громкой.

Ей казалось, что если уж это чувство приходит, то обязательно хлопает дверями, бросает на стол чужие фотографии, требует признаний, заставляет говорить глупости резким голосом и потом мучительно стыдиться собственной мелочности. Так, во всяком случае, выглядела ревность у Ларисы Аркадьевны: не прямой крик, нет, но холодное стирание маминых вещей, перестановка чашек, тонкие замечания о прошлом, которое “надо отпустить”, и взгляд женщины, входящей в дом так, будто всё прежнее должно оправдываться перед ней за то, что существовало. У Миланы ревность была красивее и дешевле одновременно: фото под нужным углом, полуслёзы, фраза “ты правда думала, что он выбрал тебя?”, попытка вернуть мужчину, которого сама списала, когда он казался сломанным. У отца ревность, наверное, тоже была — к памяти Елены, к её правде, к тому, что мёртвая жена оказалась сильнее живого контроля. Но отец называл её не ревностью, а порядком.

А у Аси ревность пришла тихо.

Она не кричала. Не требовала, чтобы Дамир немедленно вычеркнул Веру Соколову из прошлого, из телефона, из документов, из памяти Тамары Петровны, которая помнила чай без сахара. Не заставляла её подозревать, что Вера пришла не с долгом и информацией, а за тем, что когда-то могло стать её жизнью. Нет. Всё было гораздо взрослее, а потому неприятнее. Ася понимала, что Вера не враг. Понимала, что женщина из прошлого не унизила её ни словом, ни взглядом. Понимала, что Вера принесла важный след — Андрея Климова, человека из службы безопасности Лебедевых, возможного свидетеля того, как за Еленой Андреевной следили до смерти, как Рустам искал второй пакет, как Лариса могла войти в эту историю намного раньше, чем стала “заботливой” хозяйкой чужого дома.

Понимала — и всё равно внутри болело.

Не от недоверия к Дамиру. И это, пожалуй, было самым обидным. Было бы проще, если