Айрон и Марион - Кира Райт

— Замолчи! Немедленно!

Теперь он молча прожигал меня злым взглядом.

— И глаза опусти! Я запрещаю тебе смотреть на меня!

— О, госпожа мне что-то запрещает?

Он поднял одну бровь, будто удивился, и не отрывая взгляда сделал всего один шаг, оказавшись вплотную ко мне, а потом схватил за подбородок, чем напугал до чертиков:

— Боишься меня?

— Вот ещё…

Как же меня трясло, хоть и продолжала пытаться удержать невозмутимый вид и уверенно смотреть в его наглые, злые глаза. Получалось плохо. Ещё и этот низкий, с хрипотцой голос отзывался внутри волной смущения. Кажется, я покраснела как девчонка. И конечно этот мерзавец заметил.

— Или хочешь? — продолжал насмехаться он.

— Да как ты…

Как он вообще мог о таком подумать⁈ А сказать как? Это же ужасно! И так… обидно. Что даже раб относится ко мне без уважения. Что говорить об остальных. Все всегда смотрят на меня свысока. Но ему же… я вообще ничего не сделала! Возилась с ним. Как прислуга. А он… От обиды захотелось уколоть его ещё сильнее, тоже обидеть так, чтобы перестал обращаться со мной вот так, чтобы отстал от меня!

— Шлюха! — выплюнула неприятное слово и замерла, чувствуя как вторая его ладонь сжимается в кулак. Вот сейчас он меня ударит. Сейчас…

Едва подавила желание зажмуриться, чтобы не доставлять ему удовольствия, демонстрируя свой страх и слабость.

Но Ай вдруг, последний раз окатив волной брезгливости, опустил глаза и отошел на несколько шагов назад, больше не поднимая головы и не говоря ни слова. Я же, взметнув платьем волну воздуха, спешно поднялась в свою комнату и закрылась изнутри. Руки дрожали.

Его вопрос… А действительно, боялась ли я своего раба? Да, боялась. Но даже себе самой не могла признаться, что он — постельный раб, ничтожество, которое имели высокочтимые дамы, а может и не только дамы (тут меня передернуло) — единственный мужчина, который вызывал отклик моего тела.

Это было так стыдно и унизительно — желать не просто мужчину, а раба. Даже такого физически совершенного, как Ай. Нет, я никогда не признаюсь в этом никому. И никогда не позволю между нами произойти чему-то большему. Я должна избавиться от него. Да. Это будет верным решением.

И все же изнутри меня пожирало сожаление о сказанных последних словах. Точнее слове. Для леди оно вообще было просто недопустимо, но я так разволновалась и разозлилась, что позволила себе это грязное ругательство.

Теперь я видела, что мужчина не смирился со своим положением, ему неприятно было то, во что его превратила моя тётушка, вероятно, сломав волю магией и артефактами. А я так низко поступила, указывая ему на это… Пусть и в ответ на дерзость. Пусть любая другая хозяйка поступила бы с ним за такое ещё хуже. Но я не должна была. Только не я… Знающая, каково это — когда тебя презирают за то, что ты не в силах изменить.

Угрызения совести мучили меня всю ночь, глаз сомкнуть так и не смогла. Мысли о том, что мое изначальное отношение к рабам, вложенное матерью и тётей, трещит по швам, не давали покоя.

Я считала, что они не полноценные люди, не способные на чувства. Да только с момента похорон раз за разом убеждаюсь в обратном. Старик-дворецкий, Мартин, а больше всего — Ай, все они заставляют меня осознать, даже против воли, что я не права. И чувствуют они, и боятся, и свободы хотят… Так же как любые другие.

Если уж старик в таком почтенном возрасте прослезился от мыслей об освобождении, то молодой мужчина явно этого желает ещё больше. К тому же, по его документам я выяснила, что изначально он должен был стать бойцом, а не постельной грелкой. Моя тётушка была той ещё стервой, если решила поступить с ним именно так, ну или каков же был её к нему к нему интерес, раз так поступила…

А то, как он реагирует на подобные мои высказывания, как нельзя лучше показывает, что тема ему не просто не приятна — противна. И я противна — как хозяйка, как госпожа.

Он называет-то меня так через силу. А уж говорить о покорности… Нет. Мы все были не правы. Я, мать, тётя. Лишь княгиня относилась к ним как к людям, а не вещам. Я же стала в этом плане карикатурой своих старших родственниц.

Рабовладелица… Как я до этого докатилась? Унизила, пользуясь своим социальным превосходством. Так же, как унижали меня. Приятно мне было слышать от одарённых сверстников и родных — «пустышка», «позор семьи», «никчёмная»?

Ая оскорбила того хуже. И что что констатировала факт? Они все тоже о фактах говорили — менее больно от этого мне не становилось. Да и я в заведомо выигрышном положении по отношению к нему. Это как пинать котёнка на дороге. Хоть он и был огромным и сильным — но ведь связан рабством, принадлежит мне…

Я вспоминала его мощную фигуру, насмешливые глаза, усмешку — всё живое, мужское, настоящее, не смотря на его положение, и как разом всё, показалось, потухло после моих слов. Одного слова. Будто признал мою победу. Будто сдался. Да, именно сдался, потому что в честной борьбе я бы ему проиграла. Никогда не умела толком постоять за себя. Пыталась, но не умела. Вот и тут не смогла. Только унизив. Но от этого противно же самой себе. Хотя желаемое достигнуто — он выполнил приказ.

И вроде — радуйся, празднуй. А нет, внутри скребётся сочувствие, понимание, стыд за себя.

Пусть он говорил неуважительно, пусть касался и подходил без разрешения — равноценно ли это тому, как я одной фразой растоптала в нём человека, превратив в послушную игрушку? Уверена, сейчас он из вредности исполнит любой мой приказ. И без подчиняющих артефактов. Но почему-то теперь этого не хотелось. Лучше бы дальше так разговаривал непозволительно. А ещё лучше — перестал меня ненавидеть не понятно за что.

Но, помимо того, даже если станет вести себя иначе, всё равно пугает же меня. А я в тот момент и так была зла и понимала, что он сильнее (и физически, и морально, не настолько же глупа, чтобы этого не видеть), от того и ударить хотелось больнее. Что ж — ударила. И теперь, кажется, жалею. Хоть и продолжаю бояться.

Естественно, что на утро была разбита.

С опаской отворила дверь комнаты и переложила охранный артефакт в карман платья, пожалев о том,