Прикованная к Анубису - Дани Медина

Мне паршиво, потому что я пытаюсь поставить себя на его место, но я не могу забыть о том, что нахожусь здесь против своей воли. Я этого не желала, хотя и поступила как настоящая сука, предложив себя ему.

Анабет Бенет, где твоя чертова эмоциональная ответственность?

Мои плечи поникают, потому что я знаю, что все работает немного иначе. Как я могла предположить, что классный секс свяжет меня с могущественным Анубисом, если я думала только огнем между ног?

Я сажусь в стоящее здесь кресло, потерянная и не находящая в себе смелости взглянуть на него. Я буду продолжать гореть от страсти к нему и утолять голод его потрясающим телом и огромным членом, который по всем человеческим меркам просто не может в меня поместиться, но по необъяснимым причинам, в которых я не собираюсь разбираться, входит отлично и доставляет мне колоссальное удовольствие вперемешку с пронзительной болью. Но у меня есть жизнь, каждый шаг в которой я уже спланировала.

Я не могу представить, что все сведется к жизни в храме, вкусной еде, дорогим напиткам и согреванию в его горячих объятиях. Пусть для многих это и звучит многообещающе, для меня это колоссальная трагедия, и не такую судьбу я выбрала для своей жизни.

Глубоко вздохнув, с опущенной головой я встаю и иду в спальню, так как мне нужно одеться и поговорить с ним.

Должен быть способ вернуться в мир живых, не оставляя его в мире мертвых, ведь мы женаты из-за меня и связаны чувствами, которые он ко мне испытывает.

10. Мой храм — твой дом

МОРТИУС

Я никогда не позволю ей уйти. У Анабет нет иного выбора, кроме как остаться и принадлежать мне.

Но почему от этого в груди так мучительно жжет?

Почему осознание того, что у нее нет желания остаться, заставляет меня обрушивать на небеса Дуата проливной дождь?

Не это я планировал для своего существования, когда создавал свои клятвы. Я даже не знаю, как они попали в мир живых, ведь они хранились в надежном месте. Люди годами ведут раскопки и ищут информацию о нас. Конечно, мы даем им то, что считаем нужным, а когда они подбираются слишком близко, отправляем их на ту сторону. Меня это никогда не расстраивало, так как я — проводник душ, и мне нравится изучать их, но сейчас, здесь, больше всего я ненавижу тот факт, что они взяли то, что принадлежало мне, и бросили где попало.

А если бы их нашла не Анабет?

А если бы существо, произнесшее их, желало меня уничтожить?

Слишком много вопросов и ни одного ответа. Мое существование вновь наполнено ими, и это раздражает.

Я не знаю, почему Ра убил моих родителей.

Я не знаю, почему он разлучил меня с моей единственной семьей.

Понятия не имею, почему Тот мне помог.

И, наконец, я не знаю причины, по которой мои клятвы оказались там, где не должны были.

Я не жалею, что заявил на нее права. Одиночество на протяжении стольких тысячелетий сделало меня немного сентиментальным, полагаю, особенно на фоне острой тоски по брату. Но то, что я почувствовал, я не испытывал никогда прежде, так что да, для меня в этом был смысл… то есть не был, а есть.

Я понял, что она моя, с первого же взгляда. Ее запах опьяняет меня так же, как богов опьяняет вино, которое я обычно не употребляю, поскольку ничего не ем и не пью. Им тоже не следовало бы, но, тем не менее, они это делают.

Я решаю не одеваться и иду по храму обнаженным, без своих украшений. Я вижу, как скиталицы делают свою работу и готовят еду для Анабет. Я делаю шаг за шагом, пока не встречаю солдат легиона, охраняющих входы в храм, которые при виде меня склоняют головы.

— Кажется, что-то пошло не по плану, — голос генерала заставляет меня сосредоточиться на его прибытии, которое я уже почувствовал.

— Она не хочет оставаться и никогда не почувствует ко мне того, что я чувствую к ней, — я смотрю ему в глаза, и мы неспешно выходим наружу, туда, где я разбил сады, радующие глаз.

— Ты же знаешь, я расхаживал по миру живых… Они не любят тех, кто от них отличается, — его слова вызывают у меня страх.

— А ты когда-нибудь был с человеческой женщиной? — спрашиваю я, ведь когда мы странствуем по тысячам миров, нам все равно, кто будет утолять нашу жажду.

— Да. Они хрупкие и маленькие, но пылкие, — он улыбается, слегка обнажая клыки.

— Я всегда считал, что они не вызывают желания, пока она не пришла ко мне, — я оглядываюсь и замечаю, что скиталицы не сводят глаз с моего тела. Они всегда прикасались к нему, когда мыли меня, и иногда удовлетворяли меня, даже если я не мог к ним прикоснуться. Но это не имеет значения, я никогда не стыдился ходить в таком виде, с чего бы мне стыдиться сейчас. — Теперь я чувствую себя потерянным, Руатан, думая о том, что она может так и не ответить мне взаимностью. Это была бы позорная и полная боли жизнь, от которой я никогда не смог бы сбежать.

— Я сочувствую твоему положению, Мортиус. Но даже если боги не одобрят эти отношения, раз вы связаны, на то есть причина. Дай ей время. Уже удивительно, что она не бьется в истерике, сойдя с ума, — говоря это, он опирается на свое копье.

— Из того немногого, что я узнал — мать научила ее любить историю древнего мира и читать иероглифы. Возможно, это увлечение пробудило в ней любопытство, — признаюсь я.

— Это уже плюс.

— Она набила мое изображение у себя на спине, точь-в-точь таким, какой я есть, — его глаза недоверчиво расширяются, и он пронзительно смотрит на меня.

— Это знак, Мортиус. Если она была настолько очарована, что отметила свою кожу твоим изображением, это неспроста, — в его словах звучит уверенность.

— Она была пьяна и ясно дала понять, что сделала это под воздействием алкоголя.

— Позвольте мне быть откровенным, господин, — я слышу в его голосе опасение, но киваю, чтобы он продолжал. — Я годами изучал и анализировал народы, и у всех, кого я знаю, есть один и тот же недостаток: они винят во