Прикованная к Анубису - Дани Медина

— Именно это я и собираюсь сделать, — подтверждаю я, перехватывая посох.

— Это был самый масштабный сбор за все время нашего существования, потрачено много энергии, мы все измотаны. Все, что будет дальше, мы сделаем только завтра. Я оставлю всех на постах на случай возникновения проблем. Побудьте пока в храме, — в его словах сквозит забота. Похоже, он хочет, чтобы я побыл со своей спутницей.

— Позови меня, если понадоблюсь, — прошу я, протягивая руку.

— Только если врата падут и я не смогу ничего сделать, — заявляет он.

Я не спорю, потому что отчаянно нуждаюсь в запахе моей Мабет. Взмахнув рукой, я отдаюсь песчаному вихрю, открывающему портал. Я прибываю в свой храм, и уже в нашей спальне представшая передо мной картина разбивает мне сердце: Анабет сжалась в комочек, горько плача, и это опустошает меня изнутри.

Я снимаю одежду, бросаю посох в угол и голышом забираюсь под одеяло. Ее маленькое тело дрожит, и, испугавшись моего появления, она поворачивается ко мне, вцепляясь мне в шею так, будто от этого зависит ее жизнь.

— Прости меня, я никак не мог предупредить, — е е плач становится неистовым, и я прячу ее в своих объятиях.

— Мне было так страшно… — признается она, прижимая меня еще ближе.

— Я вернулся, я всегда буду возвращаться к тебе, моя Мабет, — я зарываюсь мордой в ее волосы, вдыхая ее неповторимый запах. — Отдыхай. Когда ты проснешься, я все еще буду здесь.

Прижавшись ко мне теснее, она продолжает плакать, пока ее плач не переходит в редкие всхлипывания. Затем она засыпает. Чувство усталости и изнеможения, которое я испытывал, исчезает, и я чувствую, как мои силы восстанавливаются.

Я на мгновение закрываю глаза, и это так приятно — после такого тяжелого дня вернуться домой, где тебя кто-то ждет. Не то чтобы я хотел застать ее такой — испуганной, плачущей и потерянной, но быть чьей-то тихой гаванью — это настолько сильное и мощное чувство, что одна мысль о том, что она может меня покинуть, заставляет меня истекать кровью.

— Полюби меня, Мабет. Полюби меня так же, как я люблю тебя, и останься, захоти остаться, — шепчу я ей на ухо, не заботясь о том, что почти умоляю. — Я был один так долго, что уже привык к этому, но думаю, если ты уйдешь и я снова останусь один, это может стать для меня невыносимым, — это реальный страх, ведь за такое короткое время она завладела мной полностью, так, как я и представить себе не мог.

Держа ее в объятиях, я раскрашиваю небо Дуата, словно в ночь северного сияния. Оттенки зеленого и фиолетового танцуют над нами, преображая все у нас над головой. Возможно, никто не поймет, почему я меняю его именно так, но дело в том, что Мабет — словно палитра красок, расцвечивающая мою душу и окрашивающая мое сердце в самые яркие тона, пусть даже ее мазки и легки.

Она проспала несколько часов подряд. Скиталицам было приказано приготовить все до ее пробуждения, и я создал завесу между нами и ими. Я не хотел, чтобы мою спутницу что-то пугало, хотя души не вызывали у меня никаких чувств, и все, что у них было для меня — это служение по уходу за храмом.

Я чувствую, как меняется ее дыхание, и ее тело постепенно просыпается. Когда ее голубые глаза открываются, она смотрит на меня так, словно видит мираж.

— Привет, — шепчет она, поднося руку к моему лицу, поглаживая мою морду и поднимаясь к уху.

— Привет, — тихо отвечаю я, чувствуя, как вибрирует ее тело. — Ты голодна? — я глажу ее лицо кончиками пальцев.

— Да, — она застенчиво улыбается, когда у нее урчит в животе.

— Идем, еда готова и свежая, — сообщаю я, беря ее на руки.

Я осторожно несу ее к столу и сажусь, посадив ее к себе на колени. Она неспешно собирает волосы наверх в идеальном беспорядке. Ее спина прижимается к моей груди, и невозможно удержаться, чтобы медленно не провести языком по ее плечу. У нее волоски встают дыбом, и я слышу, как с ее губ срывается тихий стон.

— Глазам своим не верю, — я чувствую, как моя грудь вздымается, потому что знаю, о чем она. — Настоящая американская еда?

— У статуса жены бога есть свои привилегии. Я могу достать все, что ты пожелаешь, стоит только попросить, — сообщаю я, чувствуя, как ее пальцы сжимают мои руки, лежащие на ее бедрах.

Она смотрит на меня и видит меня так, словно способна чувствовать то же, что и я. Я смотрю на ее грудь — метка по-прежнему не горит. Я сдерживаю тревогу. Возможно, она никогда не загорится, но, кто знает, может, она все равно захочет остаться. Пока она ест, наслаждаясь тем, что я ей приготовил, я изучаю ее профиль, совершенство ее кожи и нежность черт.

Моя рука на ее ноге обнажает наш контраст. Она — хрупкий человек, а я — чудовищный Анубис. Мы из противоположных миров и никогда не должны были стать вариантом друг для друга, но, как ни странно, мы идеально подходим друг другу в постели и в объятиях.

Ее длинные пряди, собранные в слабый узел, начинают рассыпаться, пока она двигается во время еды, и каскадом падают на спину. Я откидываю их в сторону, разглядывая ее татуировку с моим изображением, и это побуждает меня спросить:

— Зачем отмечать свою идеальную кожу изображением Анубиса? — она перестает есть, устраивается поудобнее у меня на коленях и смотрит на меня.

— Я всегда считала его могущественным божеством. Изображение тела мужчины с маской шакала заставляло меня гадать, кто скрывается под ней, — заявляет она с легкой ухмылкой. — Кто бы мог подумать, что это не маска?

— У людей много теорий о нас, и некоторые из них очень далеки от того, кем мы являемся на самом деле, — я обвожу рисунок кончиками когтей.

— Не так-то просто разгадать те немногие вещи, которые нам открываются. Много домыслов, но мало что известно наверняка, — она отправляет в рот еще немного еды.

— Безопаснее позволить всем думать, что мы — мифы или легенды. Раньше человечество относилось к нам с уважением и поклонялось нам; теперь же нас наверняка утащили бы в лаборатории и препарировали для изучения, потому что вы не умеете уживаться с тем, что от вас отличается, — мои слова привлекают ее внимание.

— Не могу не согласиться с твоими словами, — в ее глазах читается некий стыд, словно она не одобряет то,