Прикованная к Анубису - Дани Медина

Мой взгляд скользит выше, по его рельефному прессу с четко очерченными мышцами, которые так и хочется облизать. Золотые иероглифы контрастируют с цветом его кожи; его грудь широкая и мускулистая; и даже шрам на груди кажется совершенно идеальным, словно так и было задумано. Он снял украшения с головы и шеи, и когда мои глаза встречаются с его, я читаю в них любопытство. Его большие уши двигаются, словно улавливая все звуки, затем раздается тихое рычание, и я выныриваю из своих созерцаний.

— Этот твой осмотр не сильно облегчает мне жизнь, — от его слов по моему телу пробегает дрожь.

— А ты думаешь, мне легко, когда прямо передо мной такой эксклюзивный, ультрасовременный парк аттракционов? — я скрещиваю руки под грудью, приподнимая ее. Кто знает, может так они будут казаться больше и станут такими же привлекательными, как он.

Его смех эхом разносится по комнате, и я немного смущаюсь. Я определенно показала себя бесстыдной нахалкой.

— Моя Мабет, все, что ты видишь, принадлежит тебе. Можешь использовать меня сколько захочешь, я твой, чтобы скакать, скакать и скакать, пока у тебя не кончатся силы, — моя киска мгновенно набухает, и я чувствую, что стала влажнее обычного.

— Нельзя говорить такие вещи, — я закусываю уголок губы, пока он приближается ко мне.

— Скажи мне, почему нет? — его большие руки ложатся мне на талию, и от его горячего прикосновения я быстро закрываю глаза.

Затем я открываю их, когда он поднимает меня, и наши тела соприкасаются.

— Потому что я чувствую себя распутницей, — я обвиваю ногами его талию.

— Этот запах говорит о многом, — его холодная морда утыкается мне в шею. — Но поверь мне, то, что я не твердый, не значит, что я не возбужден.

— Как тебе удается себя контролировать? — я обвиваю руками его шею, и он идет к купальне.

— Я бог, а контролю за тысячелетия учишься, — его голос, шепчущий мне на ухо, заставляет волоски на теле встать дыбом.

— Мортиус, почему я так тебя хочу? — я прямолинейна, потому что, даже желая вернуться домой и к своей жизни, он сводит меня с ума. — Я не могу питаться только членом и водой, — он улыбается моим последним словам, и я рада, что он впервые понял шутку.

— Это брачные узы. Ты желаешь меня, твое тело горит, но… — он замолкает. — Обычно сначала возникает эмоциональная связь, а брачное заклинание скрепляет чувства, но, кажется, с тобой все будет иначе.

Я слышу плеск воды, когда мы добираемся до купальни, и чувствую, как он спускается по ступенькам, садясь в теплую воду. Как и прежде, поверхность усыпана красными лепестками роз, и мне даже не нужно спрашивать почему. Он бог, у него есть силы, и наверняка все это было сделано по щелчку пальцев.

— Вчера я собиралась спросить тебя, но так вымоталась… Что это горело у меня на груди? Вот здесь, — я указываю на место, и он, кажется, решает, рассказывать мне или нет.

— Я заявил на тебя права, отдал тебе свое тело, душу и сердце. Никто другой больше не станет объектом моего наслаждения и возбуждения, мой член отмечен твоим именем, а я выжег свое имя на твоей коже, — я широко распахиваю глаза от этой информации.

— Хочешь сказать, у тебя на члене мое имя? — я отстраняюсь от него, потому что ничего не заметила, пока он был в спокойном состоянии.

Под водой я вижу, что на его органе, который теперь стоит весьма величественно, есть иероглифы.

— Да, я бог, отмеченный тобой, моя Мабет.

— А если я не останусь?

— Такой возможности нет, я никогда не позволю тебе уйти.

— Но я могу так никогда и не полюбить тебя. Моя метка, возможно, никогда не загорится… — он закрывает глаза, словно в печали. И хотя мое пребывание здесь вынужденное, мое сердце сжимается.

— Такова цена, которую приходится платить за одиночество. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы тебе было хорошо рядом со мной. Если чувство, вспыхнувшее во мне, когда наши тела слились, не родится в твоем сердце, я проведу всю вечность, чувствуя за нас двоих, — впервые с момента нашего знакомства его громовой голос дрожит, и когда я смотрю вверх, над Дуатом идет сильный ливень.

Большие руки Мортиуса начинают мыть меня, и я делаю то же самое с ним. Его затвердевший член возвращается в нормальное состояние, и следующие несколько минут мы проводим в молчании. Оно не кажется комфортным, что меня немного напрягает, но я не могу гарантировать, что нахожусь там, где должна быть. Моя жизнь изменилась за несколько дней. Я планировала ее годами, и нет никакой возможности оставить все позади, это было бы несправедливо по отношению ко мне.

Когда мы заканчиваем, он вытаскивает меня из воды, ставит на край и подает большие белые пушистые полотенца с золотыми нитями, которые, я не сомневаюсь, из настоящего золота. Я вытираюсь, видя, что он делает то же самое. Обеспокоенная повисшей оглушительной тишиной, я решаю ее нарушить:

— Где скиталицы? — Мортиус смотрит на меня, оборачивая полотенце вокруг талии, и я делаю то же самое.

— Там же, где и всегда, работают в храме.

— Почему они не пришли, когда я их позвала? — не уверена, что хочу знать ответ.

— Потому что они подчиняются только мне. Если когда-нибудь печать на твоей груди загорится, это сделает тебя госпожой их существования, и они будут откликаться на твой зов, — я сглатываю. — Пока чувство лишь одностороннее, сила к тебе не перейдет.

— Хочешь сказать, твоя сила будет течь через меня, если… — я не договариваю.

— Да, именно так.

Мортиус идет впереди меня, а я стою неподвижно, размышляя о разочаровании, которое слышу в его голосе. Я оглядываюсь, замечая, как изменилось даже это место. Оно обставлено всем, что мне знакомо: мебель, освещение, туалетные принадлежности. Он делает все, чтобы я чувствовала себя как дома, но мое сердце по-прежнему кричит, что мое место не здесь.

Я снова смотрю вверх, и дождь, кажется, усиливается. Ни молний, ни грома, просто ливень — из тех, что затапливают улицы и парализуют жизнь городов. Мысли о городах напоминают мне о друзьях, родителях и работе… Должно быть, они все сейчас сходят с ума из-за моего исчезновения.

Меня охватывает двойственность чувств, потому что я знаю: то, что я не испытываю к Мортиусу того же, что он ко мне, причиняет ему боль. Он