Прикованная к Анубису - Дани Медина

друг о друге, и так было годами, пока все не рухнуло, — она устраивается на кровати, взбираясь на меня и кладя подбородок на сцепленные руки, которые теперь покоятся на моей груди.

— Если не хочешь продолжать, ничего страшного.

— Все в порядке. Ты моя спутница, моя жена, я могу делиться с тобой всем, что чувствую, я не боюсь открываться тебе.

И тогда я начинаю рассказывать ей о том, каково было жить с родителями и иметь Мортеуса рядом, как нас с самого начала тренировали, чтобы мы стали теми, кем являемся. Мы были теми братьями, которые заканчивали фразы друг друга, то, о чем думал один, дополнял другой, это было сюрреалистично.

— До того дня, когда Ра разлучил нас. Мои родители погибли из-за наказания, и я не знаю, в чем оно заключалось. Я так и не узнал, какую ошибку они совершили, но это привело к нашей разлуке. Меня отправили на Север, а его на Юг, и по сей день я понятия не имею почему, — я глубоко вдыхаю.

— Ты когда-нибудь спрашивал его? — я криво усмехаюсь.

— Ра не из тех богов, кто снисходит до объяснений.

— Но это твоя жизнь, Мортиус, — я чувствую ее возмущение.

— Мои родители просили никогда не подвергать его решения сомнению, никогда не идти против него и не позволять Мортеусу делать это. Так все и было: он разлучил нас, а я смирился, побудив брата сделать то же самое.

Мы лежим в тишине, словно впитывая мои слова. Ее глаза полны слез, и это меня беспокоит, но я ничего не говорю. Большим пальцем я вытираю ее лицо, заключая в объятия, когда она кладет голову мне на грудь.

15. Единые сердца

АНАБЕТ БЕНЕТ

Я чувствую его боль, то, как все произошедшее ранит Мортиуса, и это причиняет боль мне. Быть его спутницей — это нечто могущественное, наши души связаны. Половина меня хочет его, другая половина все еще сопротивляется, желая вернуться к жизни, которую я планировала.

Я сглотнула, когда он посмотрел в ложбинку между моими грудями, и разочарование в его глазах выдало, насколько моя отдача неполноценна. Мое сердце сжимается от мысли, что этого может никогда не произойти.

Пока он говорил, я поймала себя на мысли о том, где же я слышала похожую историю, в которой Ра во что-то вмешался… Но как бы я ни старалась, я не могла вспомнить. Чем больше я силилась, тем больше путались воспоминания, и я даже потеряла уверенность в том, что когда-либо слышала или читала нечто подобное. Из всего того множества вещей, которым научила меня мать, многое, безусловно, могло забыться.

Лежа на горячем и мускулистом теле Мортиуса, вспоминать о семье больно, но я подавляю тоску, в конце концов, тот факт, что я не отвечаю на его чувства так, как он того желает и, я знаю, заслуживает, уже ранит его. Если я расскажу о том, что чувствую, я могу сделать ему еще хуже.

— В детстве я путешествовала с родителями, иногда с одним, иногда с другим, а иногда с обоими. Я видела своего отца, видела, насколько он умен, как люди восхищались им в его работе, и я хотела быть похожей на него, — заявляю я. — Моя мать — словно лучик солнца, она озаряет все вокруг, включая жизнь моего отца. Рядом с ней он становится другим человеком, тот плащ могущества, который он носит постоянно, исчезает, когда он с ней.

— Я могу представить их себе по твоим словам, — его хриплый и громовой голос эхом разносится по комнате.

— Это была хорошая жизнь, — это все, что я могу сказать.

Повисшая между нами тишина не кажется комфортной, по крайней мере, для меня. Я знаю, что мы оба причиняем друг другу боль. Я — тем, что не отдаюсь ему полностью; а он — тем, что не позволяет мне уйти.

Дни идут, пока мы с Мортиусом утоляем жажду друг другом. Я узнала от него секреты его мира и то, как они влияют на мой, и его интеллект вызывает восхищение. Я бы хотела питаться им постоянно. Наши тела всегда сплетены и переплетены, мы согреваемся друг о друга.

Один лишь взгляд на него вызывает у меня постоянное возбуждение, и когда мы больше не в силах выносить разлуку, я скачу на нем, как отчаянно жаждущая того, чтобы он был внутри меня. Мой разум борется с тем, чтобы не ввязываться, в то время как сердце понемногу сдается. С каждой секундой я чувствую себя как на перетягивании каната, где победит сильнейшая сторона, когда другая откажется от того, чего хочет больше всего.

Я выныриваю из своих мыслей, когда издалека доносится его голос:

— Мабет! Где ты, моя Мабет? — властный и раскатистый голос заставляет волоски на моем теле встать дыбом, а сердце — забиться быстрее.

— Я снаружи! — кричу я, чтобы он мог меня найти.

Оглянувшись, я вижу его — внушительного и великолепного, со всеми золотыми украшениями, которые он может на себе носить, и в его невероятно желанной мускулистой форме. Мортиус садится позади меня, заключая меня в объятия.

— Я хочу показать тебе одно место, — заявляет он, потираясь мордой об изгиб моей шеи.

— Какое? — любопытство заставляет меня заинтриговаться и взволноваться в равной степени.

— Как насчет прогулки, чтобы в реальном времени увидеть место в Древнем Египте, которое много для тебя значит? — мои глаза расширяются настолько, что, кажется, сейчас вывалятся из орбит.

— Ты серьезно? — я резко поворачиваюсь к нему лицом.

— Да.

— Я могу выбрать? — я не могу сдержать эйфорию.

— Да, но я должен тебе кое-что сказать. Мы будем там, будем ходить среди людей, но нас никто не увидит. Ты сможешь прикасаться к вещам, смотреть, говорить со мной, но ничего не сможешь взять с собой, — мое сердце бьется в груди так быстро, что я даже не уверена, смогу ли успокоиться.

— Я согласна!

— Выбирай.

— Любое место?

— Да, любое.

— Я хочу увидеть Александрию. Два конкретных места: библиотеку и маяк, — мои ладони потеют, а во рту пересыхает от предвкушения в ожидании его ответа.

— Встань, — приказывает он и делает то же самое. Сняв со своего посоха сверкающий фиолетовый глаз змеи, он кладет его мне в руку, и я пугаюсь, когда вижу, как он впивается мне в ладонь, словно колючка, которая не причиняет боли. — Это наша связь, то, что сделает тебя и меня невидимыми и свяжет нас.

Я провожу пальцем