Сосед по креслу. Мы не можем делать такое в самолёте! - Элли Чэндлер

Он почувствовал, как его тело напрягается, а желание нарастает, но это было неправильное желание. Это было желание к той, другой. К той, которую он никогда больше не увидит.

Он остановился. Вышел из неё. Отстранился.

Кейт смотрела на него с недоумением, с лёгкой обидой в глазах.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего, — сказал он, и его голос был ровным. — Просто я не могу.

— Не можешь? — переспросила она. — Это шутка?

— Нет, — сказал он. — Это не шутка. Прости. Я не могу.

Он застегнул ширинку, поправил рубашку, чувствуя, как его пальцы дрожат. Кейт смотрела на него с выражением, которое он не мог прочитать — обида, разочарование, непонимание.

— Ты трахнул меня в гардеробной и даже не кончил? — спросила она. — Я должна это как-то понимать?

— Ты не должна ничего понимать, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Это не твоя вина. Это моя проблема.

Он вышел из комнаты, оставив её стоять с распахнутым платьем и недоумением на лице. Прошёл по коридору, мимо гостей, мимо смеха и музыки и всей этой фальшивой радости, которая должна была сделать его счастливым, но делала только хуже.

Он вышел на улицу. Ночь была прохладной, и ветер касался его лица, принося запах травы и чего-то далёкого, что напоминало ему об одной только женщине. Он стоял на крыльце и смотрел на небо и звёзды, которые мерцали так же холодно, как его сердце.

«Чёрт, — подумал он. — Кажется я чертовски влип».

Он закрыл глаза и снова увидел её. Её руки. Её губы. Её запах, который всё ещё был у него под языком. Он понял, что не сможет забыть её. Не сможет вытеснить её из своей памяти. Не сможет заменить её другой женщиной. Он потерял себя в ней, и это было хуже, чем любой наркотик, зависимость или игра.

Он зашёл в туалет, прислонился к стене и закрыл глаза. Его пальцы сжимались в кулаки, а в голове был только её голос, руки, и тело, которое он чувствовал до сих пор. Он был болен. Болен ею. И не знал, как вылечиться. Как можно заболеть за пятиминутный секс?

Он знал, что должен найти её. Что должен перевернуть весь город, если понадобится. Он должен найти её, потому что без неё он был пустым, холодным, потерянным, а с ней он был наполненным и горячим. Эта женщина за короткое время перевернула его представление о сексе и о жизни.

Но он не знал ни её имени, ни фамилии, ни адреса. Только Алиса. Только вымышленное имя, которое она ему дала. Только её запах, который остался на его коже, но который уже начал исчезать.

Он открыл глаза и посмотрел в зеркало. Своё отражение — растрёпанное, взволнованное, с глазами, которые горели той самой тоской, которую он не мог контролировать. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как щетина царапает ладонь.

Он знал, что будет искать её. Будет помнить её лицо, голос, прикосновения, пока не найдёт её. Потому что он не мог позволить ей уйти. Он знал, что она была той, кого он так долго искал, даже если она была только Алисой, которая никогда не существовала.

Глава 8. Охота

Даллас Таунсенд получила письмо с предложением о работе через девять дней после собеседования. Девять дней она провела в состоянии, которое можно было описать только какожидание между жизнью и смертью, хотя она никогда не призналась бы в этом вслух, потому что это звучало слишком пафосно, одновременно по-подростковому, и сильно похоже на те любовные романы, которые она читала в три часа ночи, когда не могла уснуть и позволяла себе роскошь быть слабой.

Она сидела в отеле, смотрела на экран телефона и чувствовала, как её сердце бьётся где-то в горле — так, будто оно пыталось выпрыгнуть наружу и пробежать по клавиатуре, чтобы быстрее получить ответ. В письме было написано: «Мы рады предложить вам должность креативного директора в «Палмер-Грей». Ваш старт — через две недели. Зарплата — та, которую вы запросили. Бонусы — как обсуждалось. Мы будем рады видеть вас в нашей команде».

Она перечитала это письмо сорок семь раз. Она знала, что сорок семь, потому что считала — это была её привычка, превращать время в цифры, которые можно было контролировать, чтобы не сойти с ума от неопределённости. Она перечитала его ещё раз, потом ещё, потом закрыла телефон и почувствовала, как из глаз текут слёзы — от облегчения. Это был тот самый момент, когда напряжение, которое она носила в себе три недели, наконец-то разжалось, и всё, что осталось, — это пустота.

Она позвонила матери. Сказала, что её взяли. Мать заплакала, и это было странно, потому что Даллас не плакала, а мать плакала, и они поменялись ролями, и Даллас чувствовала себя одновременно виноватой и благодарной. Она позвонила подругам, написала в чат, получила поздравления с эмодзи. Всё было правильно. Всё было так, как должно быть. Она должна была праздновать. Вместо этого она заказала еду в номер, села на кровать и уставилась в стену.

Она должна была чувствовать себя счастливой. Должна была чувствовать себя свободной. Вместо этого она чувствовала только тошноту и странную пустоту в груди, которая не проходила, сколько бы она ни пила воды и ни пыталась убедить себя, что это просто стресс.

Она начала работать через две недели, и первый день был как первая глава книги, которую ты знаешь наизусть, но всё равно перечитываешь, потому что это единственное, что у тебя есть. Офис был современным, светлым, с большими окнами, из которых открывался вид на город — она видела похожий на фотографиях в интернете, когда готовилась к собеседованию, и который теперь принадлежал ей. Коллеги были вежливыми, профессиональными, одеты в дорогие костюмы и имели самые идеальные улыбки, которые она всегда ненавидела, но которые теперь должна была носить сама. Она сидела в своём кабинете — отдельном, с именной табличкой, с креслом, стоившим больше, чем её первая машина, — и чувствовала себя так, будто она актриса, которая играет роль «успешной женщины».

Она была хороша в своей работе. Она всегда была хороша, потому что её единственным талантом было превращать хаос в порядок, беспорядок — в структуру, панику — в план действий. За месяц она реорганизовала