Сосед по креслу. Мы не можем делать такое в самолёте! - Элли Чэндлер

Но внутри неё уже что-то оборвалось. Она знала, что врёт. Она знала, что будет искать его в каждом мужчине, который встретится ей на пути, и что ни один из них не будет им.

А он, следуя за ней к своим местам, смотрел на её покачивающиеся бёдра, на то, как она двигалась, как её волосы касались спины, и думал только об одном: «Боже, как же я теперь переживу этот год, если не найду её? Как я смогу забыть её руки, её губы, её запах, который остался на моей коже?»

Они сели, и он поднял подлокотник между ними.

— Так, для комфорта, — пояснил он, и его голос был ровным, но она чувствовала, как его пальцы дрожат, когда они касаются её кожи.

Она не возражала. До конца полёта они сидели плечом к плечу, иногда переплетая пальцы, и больше не говорили о «правилах». Они знали, что нарушили их в тот миг, когда он взял её за запястье И что теперь время уже не отмотать.

Глава 5. Посадка

Самолёт коснулся взлётной полосы с таким мягким толчком, что Даллас почти не почувствовала его. Или, может быть, она просто была слишком занята тем, как её пальцы переплетались с его пальцами на подлокотнике, чтобы обращать внимание на что-то ещё. Она смотрела в иллюминатор, на бетон, который приближался с каждой секундой, и чувствовала, как время ускоряется, как будто кто-то нажал на перемотку вперёд, потому что реальность не хотела давать ей лишних секунд.

Самолёт затормозил. Двигатели загудели на реверсе, этот звук был ударом под дых. Она почувствовала, как его рука сжала её пальцы — на секунду крепче, чем было до, — и потом разжалась. Он убрал руку. Спрятал её на своём колене. Она не посмотрела на него, но знала, что он смотрит на неё. Она чувствовала его взгляд на своём профиле, как тепло, которое просачивается сквозь кожу.

Пассажиры начали вставать. Защёлкали замки ремней, зашуршала ткань, кто-то засмеялся, кто-то кашлянул. Мир возвращался к своей обычной жизни, а Даллас сидела в кресле и пыталась вспомнить, как дышать без его запаха в лёгких и руке на бедре. Она смотрела в иллюминатор, где за стеклом виднелся аэропорт с его бесконечными стеклянными коридорами и бегущими людьми, и думала о том, что через пять минут она поедет на собеседование, которое решит её жизнь, а через десять — он исчезнет в этом потоке людей, и она никогда его больше не увидит.

Он должен был встать первым, чтобы они оба могли выйти, но он сидел, оттого ей подумалось, что правильным решением будет встать первой. Это был бы её последний контроль над ситуацией, последний ход в игре, которую она проиграла, даже не успев понять правила. Но она не могла заставить себя пошевелиться, потому что движение означало конец. Означало, что всё это — поцелуи, прикосновения, его руки на её спине, его дыхание у её уха — останется в этом кресле, в этом самолёте, в этом моменте, который уже начал ускользать, как песок сквозь пальцы.

Он встал первым.

Она почувствовала, как его тело оторвалось от кресла, воздух между ними стал холоднее, а его запах начал рассеиваться. Он потянулся к багажной полке и снял свою сумку — чёрную, дорогую, которая смотрелась на нём так же естественно, как его татуировка на ключице. Она смотрела на его руки и на то, как они двигаются, и вспоминала, как эти руки касались её спины, её бёдер, её груди. Её клитора. Воспоминания рывком отразились в глазах.

— Я сейчас, — сказал он, и его голос был ровным, без той хрипотцы, которая была у него в туалете. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах было что-то такое, что она не могла прочитать, но что заставляло её сердце сжиматься. — Я выйду первым. Потом ты.

— Зачем? — спросила она, и её голос прозвучал тише, чем она хотела.

— Потому что если я увижу твои глаза, когда ты будешь уходить, я не смогу отпустить тебя. Возможно, понадобится дополнительный час уже в туалете аэропорта.

Она не знала, что ответить. Она не знала, как ответить, потому что он говорил о том, что она чувствовала, но не могла произнести вслух. Она просто кивнула, чувствуя, как её глаза начинают щипать, и ненавидя себя за то, что она не может контролировать свои реакции даже сейчас.

Он повернулся и пошёл к выходу. Она смотрела на его спину — на то, как двигаются его плечи, его шаги были уверенны и быстры. Он не оглянулся. Она знала, что он не оглянется. Так было бы правильнее. И ко всему этому было бы проще. Но какая-то часть её хотела, чтобы он обернулся. Хотела, чтобы он нарушил все правила, которые они сами же придумали. Хотела, чтобы он доказал, что то, что случилось в этом самолёте, было чем-то большим, чем просто случайность.

Он не обернулся.

Он исчез за дверью, и Даллас осталась сидеть в кресле, чувствуя, как её пальцы дрожат на коленях, её дыхание становится прерывистым, а что-то внутри неё сжимается в тугой узел, который она не сможет распутать ещё очень долго.

Она взяла свою сумку и встала. Её ноги были ватными, будто она не сидела в кресле несколько часов, а снова пробежала марафон. Она вышла в проход, чувствуя на себе взгляды пассажиров, которые ждали своей очереди, и пошла к выходу, стараясь не думать о том, что он уже стоит на трапе, что он уже смотрит на небо, что он уже исчезает в этом огромном мире, где они больше никогда не встретятся.

Она вышла из самолёта, и солнце ударило ей в глаза, такое яркое, холодное, такое безразличное к тому, что только что произошло между ней и мужчиной, которого она не знала, но которого чувствовала так, будто знала всю жизнь. Она спустилась по трапу, чувствуя, как ветер касается её лица, как её волосы развеваются, как её сердце бьётся где-то в горле, отказываясь успокаиваться.

Внутри аэропорта было шумно. Люди бежали, кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то плакал. Мир продолжал жить своей жизнью, а она шла по этому миру, как призрак, как тень самой себя, и не знала, куда ей идти. Точнее — знала. Но хотела ли? Оставаться в роли Алисы ей хотелось гораздо больше.

Она увидела