Сосед по креслу. Мы не можем делать такое в самолёте! - Элли Чэндлер

— Ты красивая, — сказал он.

— Ты говоришь это всем? — спросила она, оттягиваясь назад за волосами. Она пыталась представить как сексуально это выглядит со стороны. Её голос был хриплым, потому что говорить было трудно, когда его губы были на её шее, а его дыхание обжигало кожу.

— Нет, — сказал он. — Только тем, кто этого заслуживает. Только хорошим девочкам.

Она хотела сказать что-то острое. Снова. Она всегда хотела говорить что-то острое, но в голове был только один вид щенячьего взгляда при фразе «заслуживает». Она хотела сказать, что это самая банальная фраза, которую он мог бы выбрать, но вместо этого она прикусила его губу и почувствовала, как он застонал — гортанно, низко, так, что этот звук отозвался где-то глубоко в ней, заставляя её сжиматься от желания.

— Господи, — прошептал он, его голос был прерывистым. — Ты сводишь меня с ума. Мы не так долго знакомы, чтобы ты могла иметь такую власть над моим телом.

— Хорошо, — сказала она и улыбнулась. — Это была моя цель.

Самолёт дернулся снова — сильнее, чем в прошлый раз, так, что тележка стюардессы покатилась по проходу и врезалась в чьё-то кресло. Кто-то закричал. Где-то зазвенела посуда. Но Даллас не слышала этого — она слышала только его дыхание, биение его сердца под своей ладонью, только его голос, когда он прошептал её имя — вымышленное имя, которое она ему дала, потому что не хотела, чтобы он знал её настоящую.

— Алиса.

Вымышленное имя. Она знала, что это ложь. Знала, что её настоящее имя — Даллас, и что она никогда не была Алисой, и что она не та женщина, которая сидит на коленях у незнакомцев в самолётах и позволяет им так с собой обращаться. Но в этот момент это не имело значения, потому что она хотела быть Алисой — хотела быть той, кто не боится, кто не планирует каждый шаг, кто позволяет себе падать, даже если не знает, будет ли внизу что-то, что её подхватит.

Он приподнял подлокотник с другой стороны, и теперь между ними не было ничего — никаких барьеров, никаких правил, только кожа, дыхание и желание, которое росло с каждой секундой, становясь почти физически невыносимым. Он притянул её к себе, и она села на его колени — неловко, неудобно, но ей было всё равно, потому что она чувствовала его эрекцию через джинсы, и это чувство было острым, таким реальным, что у неё перехватило дыхание.

— Мы не можем, — её голос был шёпотом, потому что она знала, что это правда, и в то же время знала, что это неправда.

— Знаю, — сказал он.

— Это безумие.

— Я знаю.

— Я должна подготовиться к собеседованию.

— Ты подготовишься, — сказал он, и его голос стал твёрже, увереннее. — Позже. Сейчас мы здесь.

Она знала, что он прав, и это знание было одновременно облегчением и проклятием, потому что она не хотела думать о собеседовании, не хотела думать о том, что будет через семь часов, не хотела думать о том, что она делает с этим мужчиной, который был ей незнаком, но который чувствовал себя таким знакомым, как будто она знала его всю жизнь. И когда его рука скользнула по её бедру, по внутренней стороне, она почувствовала, как всё внутри неё сжалось в ожидании.

— Ты такая мягкая, — сказал он.

— Ты тоже.

Он усмехнулся.

— Я? Мягкий?

— Твоя рука, — её пальцы коснулись его костяшек, где были старые шрамы, которые она заметила с первой минуты. — Она мягкая. Несмотря на шрамы.

— Это не рука, — сказал он. — Это прошлое.

— Ты хочешь рассказать о нем?

— Нет, — сказал он. — Сейчас я хочу только одно.

— Что?

Он наклонился, и его губы коснулись её шеи — медленно, почти невесомо, она почувствовала каждый миллиметр его губ, каждое дыхание, каждое движение его языка.

— Я хочу, чтобы ты забыла, кто ты, — сказал он. — Хотя бы на час.

Она знала, что это невозможно, что она не может забыть, кто она, потому что она слишком много работала над тем, чтобы стать собой, но когда он поцеловал её снова, она поняла, что она попытается, потому что впервые за долгое время ей хотелось быть той, кто не планирует, не контролирует, кто просто позволяет себе чувствовать.

— Дай мне свой телефон, — сказала она.

Он отстранился. Его глаза расширились.

— Зачем?

— Для музыки, — сказала она, и улыбнулась. — Не переживай, твой номер мне не интересен.

Он улыбнулся. Достал телефон из кармана, разблокировал и протянул ей.

Она пролистала его плейлист. Старые рок-баллады. Смесь из девяностых и начала нулевых. «I Don't Want to Miss a Thing» от Aerosmith.

— Серьезно? — спросила она.

— Что?

— Ты слушаешь Aerosmith?

— А что не так с Aerosmith?

— Ничего, — сказала она, и её улыбка стала шире. — Просто ты не похож на человека, который слушает баллады.

— Я не слушаю баллады, — сказал он. — Но для тебя могу сделать исключение.

Она засмеялась. И когда он нажал на «play», она почувствовала, как музыка заполнила пространство между ними.

Самолет дернулся снова, но они не обратили на это внимания.

Они были где-то в другом месте. Где-то, где не было собеседований, свадеб и обязательств.

Где-то, где были только они: горячие, возбужденные и желаемые друг другом.

Глава 4. Майл-хай

Даллас Таунсенд всегда считала, что у неё отличный самоконтроль. Она могла не есть сладкое две недели, если этого требовала диета, и даже не смотреть на витрины с пирожными, когда проходила мимо пекарни по утрам. Она могла улыбаться клиентам, когда внутри всё кипело от желания задушить их их же галстуками, и делала это с такой искренностью, что они уходили довольные и ничего не подозревали. Она могла сидеть в одном кресле с мужчиной, который целовал её так, будто она была последней женщиной на земле, и не терять голову — по крайней мере, она так думала до этой секунды, когда его рука всё ещё была у неё под блузкой, на голой спине, и каждый его палец оставлял на её коже огненный след, как будто он рисовал карту её тела, которую собирался изучить досконально. Её губы горели от поцелуев — не просто горели, а пульсировали, словно под кожей завелся маленький барабанщик, который отбивал ритм в такт её сердцу, и она чувствовала, как дыхание становится прерывистым, как когда она пробежала марафон, хотя в настоящий момент она просто сидела в кресле