Сосед по креслу. Мы не можем делать такое в самолёте! - Элли Чэндлер

его. Он стоял у ленты багажа, и его сумка уже лежала на тележке, но он не уходил. Он смотрел на неё. Прямо на неё, через толпу, через этот хаос, через всё, что разделяло их. Он смотрел на неё так, будто хотел трахнуть её прямо на ленте багажа, в его взгляде было столько желания, тоски, чего-то такого, что она не могла назвать, но что заставляло её сердце биться быстрее.

Она остановилась. Она не могла заставить себя сделать ещё один шаг. Она стояла и смотрела на него, чувствуя, как её пальцы сжимают ремень сумки, её дыхание становится поверхностным, как в голове звучит только одно слово: «Он. Он. Он».

Он не двигался. Он просто стоял и смотрел на неё.

Она улыбнулась. Едва заметно, но так, чтобы он видел, а никто другой не заметил.

И отвернулась.

Она сделала это первой. Она нарушила этот момент и разорвала ту невидимую нить, которая соединяла их, пойдя в сторону выхода, чувствуя, как её шаги становятся быстрее, как её сердце колотится где-то в груди, как её глаза снова начинают щипать.

Она не оглянулась.

Но она знала, что он смотрит ей вслед. Знала, что он видит её спину, её волосы, её шаги, которые становятся всё быстрее и быстрее. И знала, что она сделала это правильно. Потому что если бы она оглянулась, она бы не смогла уйти. Она бы побежала к нему, она бы обняла его, она бы сказала ему всё, что должна была сказать, но не сказала. И это было бы неправильно. Это было бы нарушением правил, которые она сама придумала. У неё был целый список таких.

Даллас вышла из здания аэропорта, и воздух ударил ей в лицо — холодный, влажный, с запахом бензина и выхлопных газов. Она стояла на тротуаре, чувствуя, как её плечи трясутся, а слёзы подступают к глазам, и не могла понять, почему она плачет. Почему она плачет о мужчине, которого знала всего несколько часов. Почему она плачет о мужчине, которого никогда не увидит снова.

Она ненавидела себя за то, что не обернулась.

Она ненавидела себя за то, что ушла.

Но она знала, что это было правильно. Что это было единственным правильным решением, которое она могла принять.

Она взяла такси, назвала адрес отеля, и когда машина тронулась, она посмотрела в окно на стеклянные двери аэропорта, за которыми исчез он, и почувствовала, как что-то внутри неё разрывается на части.

Макс стоял у ленты багажа, его пальцы сжимали ручку тележки так сильно, что грубую кожу мозолей от железа в спортзале пробила боль. Он смотрел на неё, на её спину, на её волосы, на то, как она уходит, и чувствовал, как его сердце бьётся где-то в горле, как его дыхание становится прерывистым, как в голове звучит только одно слово: «Остановись. Остановись. Остановись».

Он хотел бежать за ней. Он хотел схватить её за руку, развернуть к себе и сказать всё, что должен был сказать, но не сказал. Он хотел сказать ей, что она не Алиса, что он знает, что это ложь, и что ему всё равно. Он хотел сказать ей, что то, что случилось в самолёте, было не просто случайностью, что он чувствовал её так, как не чувствовал никого за последние годы. Он хотел сказать ей, что он найдёт её. Что он перевернёт весь этот город, всю эту страну, если понадобится, но он найдёт её.

Но он не сделал ни одного шага. Он стоял и смотрел, как она уходит, и чувствовал, как его пальцы сжимаются в кулаки, как его челюсть сжимается от напряжения. Потому что он знал, что если он побежит за ней, если он нарушит правила, которые они сами придумали, то это будет означать, что он проиграл. Что он признал, что она победила в этой игре, которую они начали, даже не зная правил.

Она повернула за угол и исчезла.

Он закрыл глаза и почувствовал, как мир вокруг него рушится. Он стоял в аэропорту, среди сотен людей, которые бежали по своим делам, и чувствовал себя таким одиноким, каким не чувствовал себя уже очень давно.

Макс знал, что не найдёт её. Он знал, что она не дала ему ни номера, ни фамилии, ни адреса. Он знал, что её имя было ложью, и что она ушла, и что он больше никогда её не увидит.

Но он знал ещё кое-что. Он знал, что она тоже не оглянулась. Что она не посмотрела на него в последний раз. И это было одновременно и облегчением, и проклятием.

Он взял свою сумку и пошёл к выходу, чувствуя, как его шаги становятся тяжелее, как его плечи опускаются, как что-то внутри него ломается и не собирается восстанавливаться.

Макс вышел из аэропорта, и солнце ударило ему в лицо, такое яркое, такое холодное, такое безразличное к тому, что только что произошло. Он остановился на тротуаре и посмотрел на небо, на облака, которые плыли по нему, на самолёты, которые взлетали и садились, на мир, который продолжал жить своей жизнью, и чувствовал, как его пальцы сжимаются в кулаки.

Он повернулся и пошёл к своей машине, чувствуя, как её образ — её глаза, её губы, её вязкий тягучий запах — остаётся с ним, как белая татуировка, которую нельзя свести. И он знал, что будет искать её. Что он будет помнить её лицо, её голос, её прикосновения, пока не найдёт её. Потому что он не мог позволить ей уйти. Потому что он знал, что она была той, кого он искал, даже если она была только Алисой, которая никогда не существовала.

Глава 6.Она не может забыть

Интервью длилось сорок семь минут. Даллас знала это, потому что каждые тридцать секунд поглядывала на часы над дверью, пытаясь заставить себя слушать голос женщины напротив, которая говорила что-то о корпоративной культуре, о миссии компании, о том, как важно «находить баланс между креативностью и структурой». Даллас кивала. Она улыбалась. Она задавала умные вопросы — те, которые она репетировала в зеркале в отеле, пока её пальцы не перестали дрожать. Она делала всё правильно. Всё, что должна была делать.

И не помнила ни слова.

Потому что в голове у неё был только он. Только его руки на её спине. Только его дыхание у её уха. Только его пальцы, скользящие по её позвоночнику, как будто он запоминал каждую её