Сосед по креслу. Мы не можем делать такое в самолёте! - Элли Чэндлер

Кресла были слишком узкими. Слишком неудобными и публичными. Она чувствовала взгляды пассажиров на себе — или ей только казалось? — и каждый шорох, каждый кашель в салоне звучал как обвинение конкретно в её сторону. И она могла понять людей вокруг, никому не хочется смотреть порно при перелете. Она должна была остановиться. Должна была отодвинуться, сказать что-то умное, что-то острое, что-то, что вернет её в реальность. Но реальность была там, где его пальцы касались ее позвоночника, и вот-вот должны были улизнуть ниже, туда, где её кожа была особенно чувствительной и где она хотела чувствовать его прикосновения больше всего.

Она слышала его дыхание у своего уха — тёплое, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась у курильщиков или у людей, которые слишком много говорили на повышенных тонах. Она чувствовала, как его грудь вздымается под её ладонью, как бьётся его сердце — быстро и неровно. В голове что-то щёлкнуло, будто загорелась кнопка «этого недостаточно», и эта мысль была такой острой и реальной, что она почти застонала от осознания того, что хочет большего. Большего, чем просто поцелуи. Большего, чем его рука на её спине. Большего, чем этот бесконечный танец, который они вели, приближаясь и отдаляясь,

Они только что отцепились друг от друга. Губы горели, под языком чувствовался привкус его кофе и какой-то терпкой мяты, которая смешивалась с её собственной слюной и оставляла послевкусие пожёванной жвачки. Она сидела на своём кресле, поправляя сбившуюся блузу, и чувствовала, как её пальцы всё ещё дрожат — она моментально вспомнила как его ладонь ровно пару минут назад сжала её задницу через джинсы, оставляя отпечаток, который она будет чувствовать ещё несколько часов. Он сидел рядом, расстегнув третью пуговицу рубашки, и смотрел на неё с таким выражением, будто решал уравнение с одной неизвестной — и эта неизвестная была она. Потом наклонился к её уху, и его горячее дыхание обожгло мочку, заставляя её вздрогнуть.

— Алиса, — сказал он низко, почти не разжимая губ, его голос был таким тихим, что она едва слышала его за шумом двигателя. — У меня к тебе предложение.

Она подняла бровь, стараясь не выдать, что её трусы уже мокрые. Влага между ног появилась ещё во время их первого поцелуя и с тех пор только усиливалась, становясь почти невыносимой. Вот-вот и джинсы уже не выдержат.

— Ты всё-таки хочешь попросить мой номер? Поздно, Макс.

— Нет, — усмехнулся он. — Я хочу попросить тебя встать и пойти со мной в туалет. Прямо сейчас.

Она замерла. Сердце ухнуло где-то внизу живота, оставляя после себя пустоту, которую нужно было заполнить чем-то горячим и твёрдым. Она ожидала комплиментов, неловких приглашений на ужин, может быть, даже попытки уговорить её дать свой номер — но не этого. Не этой наглой, пробивающей всё нутро прямоты, которая заставляла её сжимать бёдра, чтобы унять дрожь.

— Ты с ума сошёл? — выдохнула она, но голос предательски дрогнул, и она ненавидела себя за эту дрожь, потому что она выдавала её с головой. — Там очередь, там... нас увидят. Стюардесса ходит по проходу, пассажиры смотрят, и вообще за такое можно и в тюрьму присесть. — Она не была в этом уверена.

— В бизнес-классе туалет сзади, и все спят, — он кивнул в сторону салона, и она проследила за его взглядом, заметив, что шторка действительно была задвинута, а стюардесса сидела в своём отсеке и читала журнал. — Я видел, как стюардесса закрыла шторку. У нас есть минимум семь минут, а если повезёт, то и все десять.

— Семь минут? — она прикусила губу, чтобы не рассмеяться. — Ты серьёзно думаешь, что я соглашусь на семь минут в каморке с мужиком, которого знаю три часа?

— Нет, — он взял её за запястье и приложил её ладонь к своей ширинке, и через плотную ткань джинсов она почувствовала, насколько он возбуждён — твёрдый, горячий, нетерпеливый, как будто он ждал этого момента всю свою жизнь, а не просто несколько часов. — Я думаю, что ты согласишься, потому что за три часа ты уже дважды поправила свои трусы, и потому что когда я поцеловал тебя, ты вцепилась мне в волосы так, что я чуть не кончил прямо в кресле, как подросток на первом свидании.

Она покраснела до корней волос, чувствуя, как кровь приливает к щекам, но не отдёрнула руку. Наоборот — сжала пальцы, слегка проведя по длине, чувствуя, как он дёргается под её прикосновением, и это знание — что она может заставить его потерять контроль так же, как он заставлял её — было пьянящим.

— Ты самоуверенный козёл, — прошептала она, но в голосе сквозило не возмущение, а предвкушение, которое она не могла скрыть, даже если бы хотела.

— Идиотка, — ответил он с такой же улыбкой, и в его глазах заплясали чёртики. — Ты же хочешь так же, как я. Просто скажи «да», и я сделаю так, что ты забудешь, зачем летишь на это собеседование, и даже не вспомнишь, как тебя зовут.

Она молчала три секунды — ровно столько, сколько нужно, чтобы принять решение, которое она уже приняла в тот момент, когда он впервые коснулся её руки. Потом отстегнула ремень, встала, взяла его за край рубашки и потянула за собой как за поводок, чувствуя, как её сердце бьётся где-то в горле.

— Если ты не оправдаешь ожиданий, я напишу жалобу в авиакомпанию, — бросила она через плечо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — И скажу, что ты пытался меня изнасиловать.

— Ты не напишешь, — сказал он, следуя за ней, и его ладонь легла на её поясницу, притягивая её ближе. — Потому что ты будешь слишком занята, вспоминая, как я трахал тебя в туалете самолёта, чтобы думать о жалобах.

Они двинулись к хвосту самолёта, и в проходе она чувствовала его ладонь на своей пояснице — властно, притягивающе, как будто он уже владел ею, как будто она была его, и он просто давал ей иллюзию выбора. В голове пульсировало: «Это безумие. Я схожу с ума. Но я хочу этого, как воздуха, как воды, как чего-то такого, без чего я не могу дышать».

Они влетели в тесную кабинку, которая оказалась ещё меньше, чем она себе представляла, он щёлкнул замком и в ту же секунду прижал её спиной к зеркальной стенке, которая чувствовалась холодной даже через ткань блузки. Зеркало отразило её растрёпанные волосы, её горящие глаза и его — тёмные, почти чёрные, с той особенной глубиной,