Жвачка 2 - Э. Мадес

— Твой жених сейчас занят тем, что лижет задницы снобам, — Матвей кривит губы в усмешке и делает шаг вперёд, упираясь руками о поручни по обе стороны от меня, стирая без того ничтожные сантиметры между нами. — А я спрашиваю тебя: скучала ли ты?

Никак не возьму в толк, какую игру он придумал на этот раз. Но она мне уже не нравится.

Вопрос повисает в воздухе.

Он не просит — он требует правды, которую я поклялась похоронить.

Я изменилась. Не знаю, замечает ли это Матвей, но «воздушное безе», на которое он дышать боялся когда-то, затвердело — теперь об него можно зубы поломать. По крайней мере, в этом я себя успешно убеждаю, стараясь не замечать расплывающиеся огни Нью-Йорка позади.

Слишком внезапно всё исчезает: нет никакого Манхэттена, нет Шона, нет фиктивного благополучия.

Есть только запах его кожи и эта невыносимая, тянущая боль, стреляющая в грудь.

Аристов — животное, не воспринимающее чужие границы.

— Прекрати, Матвей. Я знаю, что ты делаешь, не втягивай меня в это… Мы взрослые люди… я замуж выхожу, у тебя дома пресс… — осекаюсь. Подобная язвительность лишняя для той, кому всё равно. — Настя. Кстати, почему она не прилетела? Хотя не отвечай, мне всё равно. Все эти приколы с играми в ревность и сталкиванием друг друга в яму закончены.

— В прошлом? — усмехаясь, вырывая из всего контекста только это.

Тяжёлая ладонь смещается, ложась на тонкую вязку мохера, который ни черта не спасает от непрошеного тепла на талии. Будто и нет этой ткани вовсе.

— Тогда почему тебя так трясёт, Ми-и-ра? Почему сердце колотится на вылет?

Выдыхает мне в лицо, притискивая к перилам бёдрами.

Упираю руки в рельефные плечи, комкая ткань его футболки.

Я должна оттолкнуть его. Должна закричать.

Но вместо этого только фанатичнее щупаю перекатывающиеся мышцы, жадно вдыхая знакомый запах.

— Ты не имеешь права… — шепчу, чувствуя, как чужие губы обжигают мочку моего уха. — Не прикасайся… Пожалуйста.

«Соберись, соберись, оттолкни, ну же…» — орёт подсознание, пока я, малодушно ведомая порывом, запоминаю на ощупь все метаморфозы его тела.

— А ты попробуй запрети, — низко рычит, выдёргивая из-за пояса юбки лонгслив.

Грубые пальцы проскальзывают под его край, оставляя ожоги.

— Ты можешь врать им всем. Но мне — не стоит. Потому что я тебе не верю, и весь этот бред срабатывает как провокация — не в твою пользу.

— Я буду кричать!

— Кричи. Мне похуй.

С этими словами Матвей врезается в мои губы так резко, что зубы клацают.

Я не успеваю даже выдохнуть «нет», не то что закричать. Рецепторы топит его вкус, голова кружится — виски, цитрус и какая-то старая, выдержанная годами злость.

Это не поцелуй. Это захват. Присвоение по праву сильнейшего.

Взрослая женщина, мать, без пяти минут жена советует оттолкнуть, защититься. Не слушаюсь, вместо этого срываюсь, отвечая с той же яростью.

Вцепившись пальцами в жёсткие, короткостриженные волосы, позволяю «правильной девочке» внутри себя сдохнуть.

Поница́тельный мудак.

Я скучала по нему слишком долго. Скучала даже когда мы принадлежали друг другу — мне всегда было его мало.

Сейчас тоже — мало.

Спускаюсь к шее, раздирая кожу ногтями, не думая о вопросах, которые могут возникнуть по возвращении.

Меня несёт. Я больше ничего не соображаю, не могу остановиться.

В какой момент отпустила все тормоза — уже не скажу.

Одно знаю точно.

Мне мало этого контакта…

Мало его вкуса…

Мало Матвея…

Запрокинув голову, выдыхая облачко пара. Его пальцы ведут неспешные, издевательские круги по краю ареолы — соски мгновенно каменеют, болезненно царапаясь о нежное кружево бра. Пока одна рука сводит меня с ума сверху, вторая бесцеремонно рвёт дистанцию под юбкой, вжимаясь в самую суть. Захлёбываюсь стонами, не до конца понимая, протестую я или прошу добавки.

— Пробуем ещё раз, немного перефразирую… Ты скучаешь по мне? — рычит чудовище, больно стискивая оголившуюся ягодицу, вжимаясь в меня возбуждённым пахом. Он больше стал или я за эти годы забыла габариты? Господи, не о том думаю…

— Я замуж выхожу и люблю своего жениха, Матвей. Мне некогда было по тебе скучать!

Мои слова повисают в холодном воздухе террасы — он не верит в них. Я бы тоже не поверила. Боже, какая же я жалкая: схожу с ума от близости бывшего, пока ничего не подозревающий Шон ждёт меня за смежной стенкой.

Чувствую, как чужие пальцы на мгновение замирают на моей коже, а в следующую секунду желваки на лице Аристова перекатываются с такой силой, что кажется — сейчас треснут кости.

В глубине зрачков расползается чернота.

— Любишь? Охуенная у тебя любовь получается.

Его ладонь снова скользит по моему бедру, медленно, без спешки, давая мне шанс одуматься, остановить, оттолкнуть, вспомнить. Все его действия, слова — очередная провокация; он проверяет, насколько глубоко под кожей я всё ещё ношу его.

Я чувствую каждое движение: как его пальцы поднимаются выше, как горячее дыхание касается шеи, как между нами почти не остаётся воздуха.

И не пытаюсь его остановить.

Ветер холодный и колючий, но рядом с ним кожа плавится, этот контакт кружит голову сильнее, чем выпитый коньяк.

Низкий, утробный смех прокатывается вибрацией по каждому нерву. Ненавижу себя за слабость, за то, что хочу его до одури.

Я должна уйти. Одно слово. Одно движение. Вспомнить Шона, кольцо, грёбаный светлый зал за дверью…

Но я врастаю в пол, мечтая только об одном — почувствовать его снова.

— А чё тогда течёшь на моих пальцах так, будто до этого в засухе жила?

Внутри разливается тягучая, постыдная сладость.

Закусываю губы до металлического привкуса, лишь бы не сорваться на крик. Стон удержать не выходит, он уже царапает горло.

— Маленькая лгунья… — его зубы остро впиваются в ключицу. — Спорим, я заставлю тебя забыть, как звучит его имя быстрее, чем будут произнесены брачные клятвы? Ммм… хочешь, я вытрахаю из тебя эту дурь, домой заберу?

Матвей с нажимом растирает влагу, усиливая давление. Мир за дверью перестаёт существовать. Есть только его пальцы и мой неизбежный финал.

— Боже, Мо… — стон срывается сам.

И в этот момент я понимаю: он победил.

Его не остановили мои слова о любви к другому — они только раззадорили его.

Я чувствую, как твердый пах давит на живот, намекая, чей это на самом деле трофей.

И самое сокрушительное— я не хочу, чтобы он останавливался.

Это неправильно.

Так не бывает.

Я не верю, что можно вот так —