Жвачка 2 - Э. Мадес

Кажется, стоит на секунду прикрыть веки — и я захлебнусь в этом месиве из воспоминаний. Крыша, лестница, его хриплый шёпот, просочившийся в мою кожу… Всё это — не просто память. Это метастазы, которые прорастают глубже с каждым вдохом.

Господи, Мирка...

шепчу в пустоту салона, сжимая пальцы до хруста.

Что ты наделала? Как теперь вырезать это из себя без наркоза?

Такси вписывается в повороты, и каждый толчок отзывается внизу живота постыдной пульсацией.

Машина тормозит.

Я не заметила, как пролетело время в пути. На автомате сую водителю смятые купюры и, не дожидаясь сдачи, буквально вываливаюсь в холодный ночной воздух.

Подъезд. Лифт. Щелчок замка…

Я иду по коридору, как по минному полю, боясь, что хаос, который я принесла на себе, сейчас детонирует и разнесёт эти стены к чёртям.

В ванной оглушительно тихо.

Туфли летят в угол с глухим стуком. Следом ворохом осыпается одежда — неподъёмная, тяжёлая, пропитанная дорогим парфюмом Шона и животным запахом Матвея.

Мерзкий, удушливый коктейль.

Замираю перед зеркалом в тонких кружевных лоскутах. Пальцы сами собой повторяют проложенные им маршруты, высекая из тела новую вспышку пульсирующей тяжести.

Хватит.

Срываю с себя остатки ткани и шагаю под душ. Выкручиваю кран до упора — раскалённые струи бьют по плечам, оставляя багровые пятна, но внутри по-прежнему арктический холод.

Спасительный поток воды хлещет по бёдрам, смывая липкие следы стыда, только вот ощущения впитались глубже эпидермиса. Их не вымоет никакой режим тропического ливня.

Хочется плакать: я ведь влюблена в Шона, люблю свою нынешнюю жизнь. А Матвей… сомневаюсь, что то, что было между нами, — любовь. Скорее болезнь. Больная привязанность.

Всё произошедшее сегодня выше моих сил.

Позволяю себе сорваться.

Стены ванной смыкаются, пар вытесняет кислород, и я вою. Беззвучно, впиваясь зубами в ладонь, чтобы не разбудить дом.

Здесь и сейчас я маленькая, разбитая девочка, имеющая полное право на эту минутную агонию в тайне от всех.

Что теперь, Мирка?

Шёпот тонет в шуме воды.

Этот вечер вскрыл портал в Антарктиду. Сколько лет придётся спустить в утиль в этот раз, прежде чем восстановится нормальный теплообмен?

В памяти вспыхивают кадры нашего финала: красные стоп-сигналы, растворяющиеся в пыли, его ладонь на пояснице другой, чужие сценарии… И та самая новость о беременности, которой отчаянно хотелось поделиться, но кроме как с Ли, было не с кем.

А после — никчёмная попытка всё исправить, принесшая лишь новую порцию боли.

Я сама затянула на себе петлю из этих перипетий.

У нас нет будущего. Через пару дней Матвей исчезнет за океаном, оставив меня в одиночку тушить заново разгорающийся фитиль.

Параллельно в голове щёлкает ещё один счётчик: нужно наконец решить, как преподнести семье существование Эмми.

Будет верхом абсурда, если новость о внучке свалится на них прямо у алтаря. Родители Шона уже в курсе моего «багажа» и, мягко говоря, не в восторге от выбора сына.

Представляю этот эпический скандал, когда выяснится, что мои собственные родные ни сном ни духом о ребёнке.

Впрочем, чего ещё ждать от взбалмошной дурочки, которая всю жизнь ставит рекорды по глупости?

Даю себе ровно десять минут на эмоциональное разложение. Хватит, чтобы собрать осколки в подобие целой картины.

Выхожу из ванной, натягиваю маску спокойствия и иду туда, где в коконе тишины спит моя главная причина двигаться вперёд, не сворачивая с маршрута.

Какое-то время разглядываю мирно дышащую малышку, уютно устроившуюся в объятиях Лиама. Смотрю на них и убеждаюсь: нельзя подпускать его к ним.

— Лиам… — шепчу, потрепав его за плечо.

— О, Ми… кажется, я заснул. Как всё прошло? — рассеянно.

— Давай завтра. Я устала. Всё пошло не так, как должно. Хочу только обнять мармеладку и спать.

— Я понял, не буду доставать расспросами до завтра. — Он целует меня в лоб, тепло, по-отечески. — Жилетка из непромокайки всегда к твоим услугам.

Лиам уходит к себе, не пытаясь лезть в душу без приглашения.

Смотрю на Эмми с улыбкой: она — единственный чистый след, который мы оставили после себя. Две поломанные души когда-то столкнулись, высекли искру и создали этот крошечный мир.

Тут же обрываю эту сентиментальную нить. Грубо. С корнем.

Нет. Эмми — только моя.

Матвей в этой истории — не более чем случайный донор спермы, чьи гены по ошибке достались моей девочке. Пусть ему рожают его шлюхи, а от нас он должен держаться на расстоянии пушечного выстрела.

Я не позволю его тьме коснуться этого света.

Забираюсь под одеяло, притягиваю дочку к себе и вдыхаю запах её макушки — мой концентрированный источник кислорода…

Сон накрывает тяжёлой волной, утягивая в спасительное забытьё, где нет ни его рук, ни моего предательского «хочу».

12

Майское утро осторожно пробирается сквозь шторы, расчерчивая спальню мягкими полосами света. Лежу на боку разглядывая Эмс, боюсь шелохнуться, и разбудить мою мармеладку.

Она закинула руку за голову и смешно нахмурилась — точь-в-точь как человек, который даже во сне не готов уступить в споре. Раньше я этого не замечала. Или просто запрещала себе видеть, как сквозь нежную детскую кожу проступает порода Аристова. Она запечатлена в каждом жесте, в каждом движении её крошечных пальчиков.

Я всматриваюсь в этот профиль, с замиранием сердца. Мой разрез глаз, мой овал лица… Но этот упрямый излом бровей и привычка сжимать кулачки, будто готовясь к удару — всё это чистый Матвей. Гены не обманешь. Они проросли в ней вопреки моим молитвам, как дикие сорняки на идеально выполотой клумбе. Жестокое напоминание о том, что я никогда не смогу вырезать его присутствие из своей жизни.

В этом маленьком теле, пахнущем клубникой и молоком, уже чувствуется стальной стержень. Мы с Лиамом пытались вылепить из Эмми что-то мягкое и податливое, но внутри нее проступил жесткий каркас. Чужая воля, которую не согнуть.

Глядя на неё, я понимаю: она не просто моя дочь. Она — живое доказательство того, что от прошлого невозможно сбежать, даже если сменить имя и улететь на другой край света.

Сейчас, глядя на спящую дочь, я физически ощущаю эту генетическую ловушку. В каждом жесте, в плотно сжатом кулачке уже заявляет о себе личность — цельная и пугающе знакомая. Я готова защищать этот мир любой ценой, даже если воевать придётся с тенью её отца.

— Мамочка, ты спала со мной? — сонно бормочет малышка, потягиваясь на розовых простынях, и тут же хмурится. — Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел?

Касаюсь щеки. Влажно. Я и сама не заметила, как потекли слёзы