Фермер для городской. Стратегия очарования - Ксюша Федотова

— И с быком? — хитро прищурилась Вика. — Вы же с Мишей, я видела, целые консилиумы проводите.

— С Мишей — это другое, — совершенно серьезно отозвался Григорий. — Мишка — мужик понятливый, авторитетный. С ним слабину давать нельзя. Нужно всегда смотреть прямо в глаза и говорить твердо, без тени сомнения. Если он почувствует, что ты сомневаешься или боишься, — всё, пиши пропало, поднимет на рога. Он характер проверяет.

— Прямо как люди в большом городе, — негромко заметила Вика, и в ее голосе на секунду проскользнула застарелая обида — видимо, вспомнила своего Максима.

— Ну, люди-то похитрее быков будут, — вздохнул Григорий и, вспомнив вчерашнюю настойчивую лекцию Витьки про «двусмысленные комплименты», вдруг брякнул: — У тебя... руки красивые.

Вика удивленно повернула к нему голову:

— Что, прости?

Поняв, какую нелепицу выдал посреди разговора про бычьи рога, Григорий мысленно проклял и Виктора, и его интернет вместе со всеми десятью правилами. Лицо фермера вспыхнуло так, что могло бы заменить сигнальный маяк.

— Руки, говорю, — натужно затараторил он, пытаясь спасти положение. — Ну, которыми ты удочку... Я имел в виду, что ты очень... профессионально держишь удилище. Для первого раза. Ворочаешь им ловко.

— Гриш, я его вообще-то на рогатину положила три минуты назад, — резонно заметила Вика, кивая на снасть, мирно покоящуюся на деревянной подставке.

Григорий зажмурился. Ему хотелось, чтобы прямо сейчас из реки вынырнул доисторический ящер и уволок его на дно, избавляя от позора. Но вместо этого Вика вдруг звонко, заливисто расхохоталась. Этот смех эхом разнесся над сонной рекой.

— Гриша! — сквозь слезы выдохнула она. — Ты что, серьезно пытаешься говорить мне комплименты по какой-то дурацкой инструкции?

— Не умею я, — буркнул он, окончательно сникнув, и уставился в землю. — Прости. Сморозил глупость.

— Да не вздумай извиняться! — она легонько толкнула его плечом в плечо. — Это же потрясающе. Это ужасно мило. Гораздо лучше, чем заученные стишки столичных ухажеров.

Григорий несмело открыл глаза. Вика смотрела на него — теплая, смеющаяся, с выбившейся из-под шапки прядкой волос, и в ее глазах прыгали золотые утренние зайчики. У него внутри будто плотину прорвало — сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, заглушило соловьев.

— Я правда стараюсь, — тихо, без прежней напускной суровости сказал он. — Просто... не знаю, как надо правильно с такими, как ты.

— А ты не старайся, — Вика вдруг посерьезнела, и ее взгляд стал удивительно мягким. — Просто будь собой. Мне твой «медвежий» стиль нравится куда больше.

Договорить она не успела — пластиковый поплавок на воде резко дернулся, ушел под воду, вынырнул и стремительно пошел в сторону камышей.

— Клюет! — рявкнул Григорий, мгновенно превращаясь из смущенного кавалера в опытного хищника. Подсек уверенным движением, и леска натянулась, зазвенев от напряжения. — Ого, упирается! Держи, Вика, тяни!

— А-а-а, что делать?! — Вика вскочила, судорожно вцепляясь в бамбуковое удилище. Рыба на том конце лески отчаянно боролась за жизнь, уводя снасть на глубину. Григорий встал сзади, накрыл своими огромными ладонями ее тонкие пальцы и мягко, но уверенно скомандовал:

— Не рви, плавно веди к берегу. Дай ей глотнуть воздуха. Вот так, молодец... Ещё чуть-чуть!

Через минуту на песчаный берег, отчаянно шлепая хвостом и сверкая в лучах солнца литой серебряной чешуей, вылетел огромный, упитанный золотистый карась — размером чуть ли не с хорошую сковородку.

Григорий ловко перехватил добычу, освободил от крючка и с гордостью протянул девушке:

— Принимай трофей. Твой первый!

Вика осторожно взяла рыбину. Карась мощно крутанулся в ее ладонях, обдав брызгами. Вика взвизгнула от неожиданности, но добычу не выпустила, прижав к груди.

— Мама дорогая, он живой! Он шевелится! — кричала она, прыгая на песке от сумасшедшего, первобытного восторга.

— Ну так не пластмассовый же, из супермаркета! — хохотал Григорий, глядя на ее искреннюю, чистую радость.

В этот момент она казалась ему самой родной на свете. Забылись все условности, весь этот проклятый участок земли, весь мир сузился до этого песчаного пятачка.

К полудню Григорий организовал костер. Ловко, орудуя ножом, выпотрошил улов, сполоснул котелок и заварил такую уху, что аромат разнесся, кажется, на всю округу — с дымком, лавровым листом и секретной стопкой водки, вылитой в кипящую воду для прозрачности.

Когда он протянул Вике кружку с наваристым, янтарным бульоном, она сделала первый осторожный глоток и зажмурилась от удовольствия.

— Боже мой, Гриша... Это не уха, это какое-то преступление против кулинарии. Невероятно вкусно! Ты, получается, вообще всё уметь горазд?

— Жизнь заставит — не так раскорячишься, — усмехнулся он, подкидывая сушняк в огонь. — Один ведь хозяйство веду, матушки давно нет. Приходится и готовить, и стирать, и за скотиной ходить.

Они сидели у затухающего костра до самого предзакатного часа. Разговаривали обо всем: о глупых повадках коз, о Викиной суматошной работе в Москве, из-за которой она едва не заработала нервный срыв. Тишина между ними теперь была совершенно иной — звенящей, близкой, наполненной невысказанным, но очевидным притяжением.

Григорий смотрел на нее, освещенную мягкими лучами уходящего солнца, и чувствовал, как внутри нарастает непреодолимое желание во всем сознаться. Сказать, что он дурак, что ввязался в глупый спор с Витькой из-за этих несчастных соток земли, но теперь ему на эту землю плевать, потому что...

— Вика, — глухо позвал он, перебирая пальцами ремешок рюкзака.

Она подняла на него свои огромные, внимательные глаза:

— Да, Гриш?

Он замялся. Слова, которые должны были освободить его от этой тяжести, намертво застряли в горле, превратившись в безводный ком. Испугался. Испугался увидеть, как из ее взгляда исчезнет это теплое доверие.

— Спасибо тебе, — выговорил он вместо правды. — Что поехала. У меня... давно такого хорошего дня не было. Наверное, никогда.

Вика тепло улыбнулась и на секунду коснулась его плеча:

— И тебе спасибо, Гриша. Мне тоже было очень хорошо. По-настоящему.

Обратный путь они проделали почти в полном молчании, но это было то самое удивительное молчание, когда двум людям вообще не нужны слова. Они шли плечом к плечу, изредка соприкасаясь куртками, и от этих случайных прикосновений Григория бросало в жар.

У ее калитки они остановились. Сумерки сгустились, укутывая Кыш сиреневой дымкой. Возникла та самая затяжная, неловкая пауза, когда прощаться не хочется, а сделать следующий шаг страшно. Григорий переминался с ноги на ногу, чувствуя себя огромной неповоротливой глыбой. Ему до безумия хотелось прижать ее к себе, вдохнуть запах костра от ее куртки, но он медлил, боясь всё испортить.

— Ну... — выдавил он, глядя на ее подернутые тенью губы. — Спасибо за компанию...

Договорить ему не дали высшие силы деревенской