Я сломаю тебя - Джиджи Стикс

говорила: мозг — мощный орган, способный генерировать любые иллюзии, чтобы защитить психику от травм, которые невозможно вынести. Он может нарисовать конверт так же легко, как нарисовал труп на заднем сиденье моей машины.

Мои пальцы дрожат, когда я достаю из конверта письмо. Мой почерк — неуклюжий, округлый, слишком старательный. Я подношу бумагу к носу и вдыхаю.

Слабый, едва уловимый запах. Мой собственный. Я морщусь.

Это так… точно.

Один быстрый взгляд на содержимое — и я узнаю его. Слово в слово. Мой ответ на просьбу Ксеро рассказать о самой страшной фантазии. Я писала о сомнофилии — о том, как хочу, чтобы он брал меня, пока я сплю, чтобы я просыпалась от его движений внутри меня, наполненная, опустошенная, сломленная.

Я делаю еще одну фотографию. Открываю галерею.

Там уже есть точная копия.

А что, если это не галлюцинация? Что, если человек, который присылает мне сообщения, находится сейчас в моем доме? Что, если он стоит за дверью спальни, затаив дыхание, и наблюдает, как я сжимаю в руках письмо, которое он украл, которое он подбросил мне под подушку, как любовную записку от мертвеца?

Я бы не удивилась, если бы он оказался одним из тех ублюдков, что избили Ксеро до полусмерти перед казнью. Один из охранников, который бил его дубинкой по ребрам, пока тот не перестал дышать, а потом затянул ремни на электрическом стуле.

Я кладу письмо обратно в конверт. Ставлю его на кровать. Аккуратно, почти благоговейно.

Иду к шкафу.

Мои пальцы замирают на дверной ручке. Металл холодный, гладкий, безжалостный. Какая-то часть меня — та самая сломленная часть, которая видит мертвецов там, где их нет — ожидает, что дверь откроется, и на пол вывалится Джейк. С черной раной на шее. С остекленевшими глазами. С запахом разложения, который я уже чую даже сквозь закрытое дерево.

Этой неисправной части моего мозга нужно взять себя в руки.

Не нужна тебе вина. Либо ты, либо тебя. Джейк мертв. Мы похоронили его сами.

Галлюцинации могут преследовать. Но они не могут нападать.

Верно?

Я распахиваю дверь.

Гардеробная. Органайзеры на своих местах. Обувь аккуратными рядами. Никаких следов крови, никаких тел, никаких призраков. Потому что все это — у меня в голове.

Но тем не менее я подхожу к комоду. Достаю сумку. Начинаю складывать вещи — сменную одежду, зарядку, старую книгу, которую все равно не буду читать. Механические движения успокаивают.

Что-то не так. И дело не только в том, что я теряю связь с реальностью. Я собираюсь проехать через весь город. Остановиться у мамы с папой. Попытаться записаться на срочную консультацию к доктору Сейнт на завтрашнее утро.

Телефон вибрирует. Я не смотрю. Закидываю в сумку вещи на одну ночь, не глядя, наугад.

Выхожу в спальню.

Красный конверт лежит там, где я его оставила. На кровати, на подушке, на том месте, где должна покоиться моя голова. И я думаю: он настоящий.

Галлюцинации обычно не задерживаются надолго. Они приходят, мучают меня, а потом исчезают — растворяются в воздухе, тают на глазах, оставляя после себя только холодный пот и бешено колотящееся сердце. Они возвращаются в самый неподходящий момент.

Например, когда у меня появился парень и я переспала с ним в его квартире. Призрак мистера Лоусона возник в изножье кровати — мокрый, бледный, с разбитым черепом. Он пополз по матрасу, оставляя за собой темные пятна. Я закричала так громко, что в комнату ворвались соседи, думая о самом худшем.

Мистер Лоусон исчез. Наши отношения — тоже.

Но конверт не исчезает. Он лежит на подушке, тяжелый, реальный, неоспоримый.

Значит, человек, который присылал мне сообщения, каким-то образом проник в мой дом.

Я бегу вниз по лестнице. Решаю вызвать полицию из дома родителей. Там безопасно. Там мама, которая ненавидит меня, и папа, который боится с ней спорить. Там дядя Клайв, у которого своя жизнь и свои проблемы. Но там нет призраков. Там нет трупов на заднем сиденье.

Я распахиваю дверь и выхожу в ночь.

Прохладный воздух проникает сквозь ткань толстовки, остужает разгоряченную кожу. Я не обращаю внимания на холод. Сбегаю по ступенькам, оглядываюсь через плечо на дом — темный, молчаливый, полный теней.

Мой узкий таунхаус стоит на месте старого кладбища. Когда-то мощеная дорожка вела к могилам, пока здесь не убили мафиози и кладбище не закрыли. Раньше я находила эту историю забавной. Теперь она просто ужасна. Я сплю на костях. Я живу среди мертвых.

Содрогнувшись, я открываю машину брелоком. Бросаю дорожную сумку на переднее сиденье. Запрыгиваю внутрь.

Мой взгляд падает на зеркало заднего вида.

Я резко оборачиваюсь.

Джейк сидит на заднем пассажирском сиденье.

Он смотрит на меня своими холодными голубыми глазами. Рыжевато-русые волосы растрепаны, падают на лоб грязными прядями. Под кожей, которая уже начала гнить, проступают фиолетовые пятна — первые вестники разложения.

Тревога пронзает меня до глубины души, холодным копьем вонзается между ребер. Я отшатываюсь, ударяюсь плечом об окно с такой силой, что стекло дребезжит. Резко вдыхаю — и в легкие врывается слабый запах алкоголя, меди и влажной земли.

Пальцы судорожно хватаются за дверную ручку. Я выскакиваю на улицу.

Черт.

Этого не может быть.

Почему мой разум пытается помешать мне уйти? Это безумие. Чистое, клиническое, неоспоримое безумие.

Я пригибаюсь и смотрю в тонированное окно.

Труп Джейка все еще лежит на заднем сиденье. Растянулся, как пассажир в долгой поездке. Словно моя машина стала для него последним пристанищем, саркофагом на колесах.

Мой желудок сжимается в такт пульсирующей крови. Что, черт возьми, делает мой мозг? И почему я так спокойна?

Потому что я сталкивалась с вещами и похуже. Потому что смотреть на плод своего воображения — ничто по сравнению с тем, чтобы убить человека в целях самообороны. Ничто по сравнению с тем, чтобы столкнуть другого с крыши и смотреть, как он падает.

В любом случае, будь я проклята, если поеду к родителям в состоянии галлюцинации. Что, если мой разум решит изменить мое восприятие сигналов светофора? Что, если он вообразит грузовик, несущийся прямо на меня? Что, если я убью не только себя, но и кого-то еще?

Я иду обратно к дому. Сердце в груди — тяжелое, каменное. Оно не бьется, оно давит.

Я не могу вернуться домой. Не сейчас. Не зная, что письмо настоящее.

Телефон снова вибрирует. Вибрация проникает в пальцы, поднимается по руке, бежит по спине ледяными мурашками.

Я поднимаю взгляд на окно второго этажа.

Там стоит