Хозяйка старой лавки. Новая жизнь после развода! - Анастасия Пенкина

class="p1">Ее тонкие, изящные пальцы, созданные для игры на арфе или изящных вышивок, неуклюже мали мягкую массу. Булочки получались кривыми, тощими с одного бока и раздутыми с другого. После третьей неудачной попытки она с раздражением отшвырнула комок теста в миску.

— Все равно ничего не выйдет! Я не булочница, мама! Я не буду торговать, как последняя торговка с рынка! — в ее голосе звучали слезы унижения и злости. Она смотрела на свои испачканные в муке руки, будто это не мука, а несмываемое клеймо позора.

Внутри у меня все сжалось в тугой, болезненный комок. Хотелось крикнуть, что сейчас не до ее аристократических капризов, что мы боремся за выживание. Но я видела ее боль, ее сломанные мечты о балах и достойной партии. И понимала, что не могу заставить ее воспринимать наше положение иначе. Ей нужно время, чтобы пережить это.

— Хорошо, — сказала я тише, чем планировала. — Не надо. Займись чем-нибудь другим.

Она с облегчением выскользнула из кухни, оставив меня одну с горкой созревшего теста и навязчивым голос Элоди Вандер, крутящимися в моей голове как заезженная пластинка.

«Объявить бойкот… сделать изгоем… вашу лавку будут обходить стороной, как прокаженную…»

Я тряхнула головой пытаясь избавиться от этих навязчивых мыслей. Нужно настроиться на позитивный лад. С тестом лучше работать в хорошем расположении духа.

Я сжала тесто, с наслаждением ощущая его мягкость и податливость.

Я не позволю каким-то сплетницам с их захолустными предрассудками решать мою судьбу. Я прошла через многое, даже слишком: смену мира, двадцать лет жизни с драконом, предательство и изгнание. Я не отступлю из-за их пересудов.

Я буду печь. Я открою свою лавку. А там… будь что будет.

Утро пятницы встретило нас умиротворяющей тишиной. Бель, обычно ворчащая по любому поводу, ходила по дому на цыпочках, украдкой поглядывая на меня. Сегодня был день тот самый день.

Сегодня я открою пекарню.

Ровно в восемь утра на пороге с сияющей улыбкой появился Арни. В руках он держал свою работу, аккуратно упакованную в холщовую ткань.

— Ну что, хозяюшка, готовы принимать гостей? — весело спросил он.

Когда он сдернул холстину, у меня перехватило дыхание. Вывеска была прекрасна. Из темного, благородного дерева были вырезаны изящные буквы: «Хлеб и травы».

Никаких лишних завитушек, только лаконичная элегантность. Арни водрузил ее на кованые кронштейны над дверью лавки, как официальное заявление о моем новом статусе в этом городе.

Пока он возился с инструментами, я достала скромный венок приготовленный накануне. Еловые ветки, перевязанные лиловыми лентами, и вплетенные в них засушенные цветы лаванды и зверобоя, все, что я успела найти в закромах тети Мелинды. Это был не помпезное украшение, а простой, почти языческий символ нового начала, надежды на уют и тепло, которое я хотела дать этому месту. Я прикрепила его к двери, и ленточки, завязанные в изящные бантики заколыхались на утреннем ветерке.

Арни ушел, пожелав удачи. Я осталась одна в чисто прибранной лавке. В одной из комнат я нашла кофейный столик на высокой резной ножке и поставила его в свободном углу у окна в лавке. К нему три стула. Если кто-то захочет попить чай с булочками, согреться прямо здесь.

Полки, еще недавно забитые хламом, сияли пустотой. На прилавке, под стеклянным колпаком, аккуратной пирамидкой лежали румяные булочки с маком, рядом пышные караваи хлеба. Воздух пропитался сладким ароматом свежей выпечки. Все было готово. Оставалось только ждать покупателей.

Мы ждали… Час, два… За окном уже кипела жизнь, сновали прохожие, но никто не заходил. Лишь несколько любопытных взглядов задерживалось на новой вывеске и тут же люди шли дальше. Внутри меня начинала зарождалась и крепла тревога.

И тут появились три фигуры в строгих, дорогих пальто и платьях.

В дверном проеме появились три матроны. Их лица выражали откровенное безразличие, а глаза, быстрые и цепкие, высказали все, что им было нужно, еще до того, как они переступили порог. Это был не просто холодный прием. Это было откровенное презрение. Они осматривали меня, лавку, вывеску как нечто непристойное, будто не видя каким уютным и милым стало это пространство после нескольких лет запустения.

Одна из них, с тонкими, поджатыми губами, позволила себе кривую, ничего не значащую улыбку.

— Ну что ж, поздравляем с открытием, — произнесла она, и в ее голосе не было ни капли тепла.

Сердце ушло в пятки, но я вынудила себя улыбнуться в ответ. Я — хозяйка. Я — предприниматель. И я должна держать себя в руках.

— Добро пожаловать. Благодарю вас. Не желаете ли попробовать булочку с маком? Или чаю? У меня есть прекрасный травяной сбор.

Они переглянулись. В их взглядах читалось любопытство… Как у кошки, решившей поиграть с мышью, прежде чем загнать ее в угол.

— Почему бы и нет, — снизошла та же дама. — Я бы выпила чаю. Устали с утра пораньше.

Я кивнула и, чувствуя, как подкашиваются ноги, скрылась на кухне, чтобы заварить тот самый сбор трав тети Мелинды. Я разлила его по изящным фарфоровым чашкам, нашла сахарницу и вернулась в зал, неся все на медном подносе.

Дамы уже сидели за маленьким столиком, словно судейская коллегия. Они отхлебнули чаю. Потом, из вежливости, взяли по булочке. Наступила тишина, прерываемая приглушенным тиканьем часов, стоявших в гостинной в глубине дома.

Сначала дама с поджатыми губами просто покачала головой, глядя на свою чашку.

— Неплохо. Вкусная выпечка. Но знаете, моя дорогая, — ее голос потерял официоз, став на удивление задушевным, и мне стало казаться, что травяной сбор тети Мелинды обладал какими-то магическими свойствами побуждая людей к откровенности, к честности. Что господин Грей, что Элоди были слишком честны со мной. А теперь эти дамы… — Вам не следовало сюда переезжать. Вы слишком… яркая. Слишком красивая для честной женщины. Мужчины смотрят на вас. А значит быть беде.

Вторая, полная дама с добрым, кукольным лицом, вдруг тяжело вздохнула.

— О, да! Угроза морали, вот что вы представляете для нашего города! Разведенная женщина, да еще такая… ну, вы понимаете… одна в доме, а к ней мужики так и ходят! Ректор, поверенный Грей, плотник Арни! Что добрые люди должны подумать?

Третья, самая молчаливая, с острым носом, ткнула пальцем в сторону лестницы наверх.

— А дочь-то! Дочь-красавица! Я ее видела. Рыжая, глаза горят. Скоро вы тут не пекарню, а настоящий бордель откроете! На весь Вольхендем славу наживете! Порядочным женщинам потом по улице стыдно будет ходить!

Они высказывались по очереди, как будто репетировали этот спектакль. Их слова, обрушившиеся на меня с откровенностью, на которую они никогда