Черные галстуки и невинная ложь - Кэт Синглтон

– У меня и правда есть личный повар, готовящий большинство блюд. Но не потому, что я не умею или не люблю готовить. С ним просто удобнее.

Его дыхание щекочет мою кожу. Я сегодня в кроссовках, которые мне ни дюйма не добавляют, поэтому остро ощущаю, насколько мы с Бэком разного роста. Во мне в хороший день футов пять[4]. Он как минимум на три головы выше, но у меня ужасный глазомер. Картер раньше хвастал, что он шесть футов[5], но Бэк явно на пару дюймов выше.

Он наклоняется так, что наши лбы почти соприкасаются. Интересно, что у него за парфюм. Пахнет бергамотом и чем-то еще, чем-то сладким – жасмином, может быть. Я не могу надышаться этим запахом. Хочется зарыться носом в то место на шее, куда он прыскает утром духи, и вдыхать, пока аромат не впечатается в мой мозг.

– Неужели замолчала? – замечает он. Я решаю не признаваться, что представляю, как прижмусь к его шее лицом и буду тонуть в запахе. Гипнотические синие глаза изучают мое лицо. Он бесстыдно пялится на губы.

Бекхэм Синклер хочет меня поцеловать?

Хочу ли я поцеловать его?

Я вспоминаю наш недавний разговор. Он утверждал, что рано или поздно мы начнем целоваться. Тогда я усмехнулась, но сейчас думаю: а что случится, если я все-таки его поцелую…

Прижимаю плечи к дверцам холодильника, чтобы избежать Бэка. Но это бесполезно.

– Сложно представить тебя за готовкой. Ты надеваешь фартук, чтобы не пачкаться?

Он убирает руки с холодильника, но не отходит ни на шаг. Смотря мне прямо в глаза, расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. Закончив с ней, опускает пальцы на следующую. Он расстегивает три пуговицы, и вот я уже вижу светлые волосы на груди.

– Что ты делаешь? – шепчу, почти паникуя. Сама я не свожу глаз с пальцев, которые продолжают расстегивать пуговицу за пуговицей, но кожей чувствую на себе тяжелый, внимательный взгляд.

– Умираю от голода. Прости, но ты не угадала. Фартука у меня нет, а рубашку и правда жалко, так что придется… – Остальное он мне предлагает додумать, вытаскивает рубашку из штанов и расстегивает последнюю пуговицу.

Господи боже. Бэк на кухне, в расстегнутой рубашке и с этими его мышцами пресса…

Я даже не знаю, куда смотреть в первую очередь. На искры в глазах Бэка? Они просто лучатся желанием, мне резко становится жарко. На горы мышц? Стоит только приподнять руку, и я кожей вспомню, какой твердый у него пресс.

Бэк закусывает губы и смотрит прямо на мои. Я теряюсь в возбуждении.

Мне так хочется прикоснуться к нему.

Я уже почти поддаюсь своим желаниям, как Бэк меня опережает и проводит носом по моей щеке.

Господи. Наши дыхания уже смешались.

Мы что, сейчас поцелуемся? Потрахаемся? Я очень хочу, хотя всего несколько дней назад сама говорила, что эту границу пересекать нельзя.

Сейчас я готова взять свои слова обратно, лишь бы Бэк взял меня.

– Марго, – выдыхает он и кладет ладонь у самой моей головы. Мне нужно удержаться на ногах, и очевидный выход – упереться ладонями в его живот. Как только моя кожа касается его, мышцы под кончиками пальцев сокращаются.

Как можно быть таким твердым, теплым, манящим?

Может, он был прав. Мне уже хочется умолять.

– Да? – я не могу дышать.

Бэк наклоняется еще ниже, почти касаясь губами моего уха. Он невесомо чмокает меня в щеку, а потом говорит:

– Пусти меня в холодильник.

Мозгу требуется время, чтобы переварить сказанное, а затем осознание окатывает меня, как холодная вода из ведра.

Я убегаю прочь.

12. Бэк

Сожаление.

Я тону в сожалении, смотря, как Марго отбегает от меня на другой конец кухни.

Мне жаль, что я почти позволил себе ее поцеловать, почти позволил себе узнать ее вкус.

Мне жаль, ведь она бы позволила себя поцеловать, а я этого не сделал.

Не могу забыть ее слова, сказанные в той сиротской переговорке, и теперь не уверен, хочет ли она моих поцелуев. Боюсь, что спугну ее, и наш план рухнет, даже не начавшись. Поэтому я себя остановил, хотя каждая клеточка тела жаждала взять Марго прямо на столешнице.

– Марго, – выдыхаю я. Кожа уже скучает по теплу ее ладоней. В расстегнутой рубашке холодно без ее прикосновений.

Она не смотрит на меня. И я ее не виню. Она показала мне свою уязвимую сторону, показала мне искры желания. А я, вместо того чтобы поднять белый флаг и поддаться пламени страсти, вылил на это пламя ведро ледяной воды. Ей стыдно. Мне не нужно смотреть ей в глаза, чтобы это понять.

– Слушай, – начинаю я.

Ее спина выпрямляется. Марго хватается за ручку чемодана и говорит окнам:

– Покажешь мне, где я буду спать? – Я слышу, как она старается скрыть дрожь в голосе.

Вытираю ладони об штаны. Делаю шаг к ней:

– Да, конечно. Давай провожу и помогу с сумками.

Она оглядывается, прячет стыд под маской злости.

– Нет. Просто скажи где, я сама найду.

Я откашливаюсь и машу рукой в сторону лофта наверху. Я не хотел ее разозлить. Или хотел. Твою мать. С ней не разберешься.

– Нет, – иду к ней и забираю чемодан из руки. Она бросает на меня недовольный взгляд, но я не награждаю его вниманием.

– Я сама! – шипит Марго. – Просто скажи куда.

Я игнорирую ее и иду к лестнице. Начинаю подниматься, перешагивая две ступени за раз. Уже наверху я поворачиваюсь и вижу, что она все еще стоит внизу и смотрит на меня. Руки она злобно уперла в бока и сжала губы.

– Ты можешь подняться и выбрать комнату сама, либо это сделаю я. Будешь тормозить, я выберу худшую.

Она что-то бубнит под нос, но я уже не слышу. Злится, но по ступеням все равно поднимается. Наверху замирает около меня и осматривает лестничную площадку. Через стеклянные перила видна гостиная на первом этаже. Не помню, когда в последний раз там кто-нибудь сидел, но комната красивая.

Марго выдергивает из моих рук чемодан, почти падая от рывка. Злобно смотрит мне в глаза и дует на упавшие прядки.

– Это, наверное, самый дорогой пентхаус на Манхэттене, – она закатывает глаза, – так что даже худшая комната здесь – роскошь для обычных людей.

Устав от этого разговора или, скорее, от меня, она разворачивается и идет прочь по коридору.

Она права, здесь все комнаты хороши. Какую бы она