Слепая истинность. Невозможно простить - Кристина Юрьевна Юраш

Глава 28

Выдох. Воздух вышел из легких дрожащей волной. Его нет. Сегодня я одна в этом огромном, давящем доме. Никаких вертикальных зрачков, никакого запаха озона и зверя.

Только я и тишина.

Настроение тут же встрепенулось.

Нет, я больше не думала о побеге. Я думала о том, что будет дальше. И смутно представляла свое будущее.

Меня одевали молча. Щетки скользили по волосам, распутывая колтуны, пальцы застегивали крючки на корсете. Я смотрела в зеркало на свое отражение. Бледное лицо, тени под глазами, но взгляд... Взгляд стал тверже. Вчерашняя истерика осталась там, под дождем. Сегодня я должна научиться жить снова. Быть сильной. Сильнее, чем вчера.

Когда последнюю шпильку ввели в прическу, в дверь постучали. Не робкий стук служанки, а уверенный, тяжелый удар костяшками пальцев.

Дворецкий, которого я рефлекторно чуть не назвала Эдгаром, вошел, кланяясь. Его лицо было непроницаемым, но в уголках глаз залегли глубокие морщины усталости. Он был не похож на нашего дворецкого. Разве что только морщинками. И мне только предстояло с ним познакомиться.

— Миледи, — произнес он, и в его голосе прозвучала нотка извинения. — К вам прибыла гостья. Ваша матушка, леди Шенделл. Она ожидает в гостиной, но настояла на том, чтобы быть принятой здесь.

Я замерла, потом дернулась. Щетка выпала из рук служанки, звякнув об пол.

Мать? Здесь?

После вчерашнего? После того, как она своими руками отправила меня обратно в клетку, сказав, что репутация важнее моей жизни? После того, как я кричала: «Не отдавай меня ему?»

Горло сжало от слов негодования.

Гнев, горячий и острый, поднялся из глубины живота. Она пришла проверить, хорошо ли меня упекли? Убедиться, что скандал замят? Что ей не придется краснеть перед соседями!

— Пусть... войдет, — произнесла я. Голос не дрогнул.

Эдгар кивнул и удалился, плотно прикрыв дверь.

Я осталась стоять посреди комнаты. Руки сжались в кулаки, ногти впивались в ладони. Я готовила речь. Каждое слово было отточено болью ее вчерашней выходки. Я скажу ей, что она монстр. Что я никогда не прощу. Что она променяла дочь на титул. «О да! Мама! Как я рада тебя видеть! Так же, как ты меня вчера!»

Я почувствовала горечь внутри.

«Знаешь, я думала, у меня есть мама. А я, как вчера выяснилось, не дочь, а актив!» — скрипнула я зубами.

Да! Так и скажу!

В коридоре послышались шаги. Тяжелые, неуверенные. Не тот стук каблуков, каким она встречала меня вчера. Вчера она шла как королева на казнь. Сегодня шагала как преступник на эшафот.

Дверь открылась.

Мать остановилась на пороге. На ней было то же темно-зеленое платье, ведь она просто обожала зеленый цвет.

Глава 29

Я открыла рот, чтобы дать своей обиде поприветствовать ее, но осеклась. Выглядела она не как леди. «Леди должна быть идеальной! Что бы ни случилось!» — повторяла она. Но сегодня я видела, как она нарушила собственные правила. Платье казалось не выглаженным, не расправленным как следует, отчего у него был поношенный вид.

Кружева на воротнике слегка помяты. Но не это приковало мой взгляд.

Ее глаза.

Вчера они были холодными льдинами. Сегодня они были красными, опухшими, веки отяжелели от слез. Под ними залегли темные круги, словно она не спала ни минуты, всматриваясь в темноту своей комнаты. Она выглядела старше. Гораздо старше своего возраста.

Я открыла рот, чтобы выплеснуть накопившуюся желчь, но слова застряли. Ком в горле стал слишком плотным.

Она сделала шаг внутрь и закрыла дверь за собой. Оперлась о косяк, словно ей не хватало сил стоять прямо. Вздохнула, и этот звук был похож на скрип старого дерева.

— Прости меня, доченька… Мне очень стыдно, Сибилла, — ее голос был тихим, лишенным привычной стали. Он треснул на середине фразы. — Я должна была тебя защитить. Даже слуги... Они смотрели на меня. Я видела их глаза. В них было осуждение. Эдгар… Он смотрел на меня так, словно… словно… я совершила преступление в его глазах…

Я знала, что мнение Эдгара было для нее очень важным.

Мама подняла взгляд на меня. В ее глазах плескалась такая боль, что моя броня дала трещину. Я вспомнила, как она плакала, когда дверь кареты захлопнулась. Я думала, это слезы облегчения. А теперь видела, что это были слезы раскаяния.

Ноги сами сделали шаг вперед. Руки поднялись, прежде чем разум успел отдать приказ. Я обняла ее.

Мать вздрогнула, словно от удара, а затем ее руки слабо обвились вокруг моей талии. Она уткнулась лицом в мое плечо, и я почувствовала, как дрожат ее плечи. Тихие, беззвучные рыдания сотрясали ее тело.

— Ты не первая, кто проходит этот путь, — прошептала она, и ее голос звучал разбито, будто стекло, которое собрали обратно, но оно уже никогда не будет целым. — Я тоже однажды его прошла...

Я гладила ее по спине, чувствуя под пальцами тонкую ткань платья и хрупкость костей.

— Я была наивной, мечтала о любви, — продолжала она, отстраняясь и вытирая глаза краем рукава. — Но однажды отец сказал: «Вон твой жених». Я посмотрела на него и едва не заплакала. Он мне так не понравился. Он показался мне таким уродливым, грубым. Даже по сравнению с лакеем, который стоял рядом с ним, держа его плащ.

Она замолчала, глядя в пустоту, словно видела там призрак прошлого.

— Это был твой отец, — выдохнула она. — И все, что мне оставалось делать, — смириться со своей судьбой. Улыбаться так, словно я — самая счастливая девушка на свете, принимать его ухаживания, хотя меня передергивало даже, когда он брал меня за руку…

Я отстранилась, глядя на нее с ужасом. Вся моя жизнь, вся моя уверенность в том, что она любила отца, что их брак был образцом...

— Я думала, что ты любила его, — прошептала я.

— Любила? — горькая усмешка искривила ее губы. — Я любила сына дворецкого, а не его. Про такую любовь говорят: «Брак невозможен. Скандал недопустим!». Ты сама понимаешь, что такая любовь обречена. В нашем мире чувства не имеют веса. Имеет вес только золото и кровь. Так что пришлось похоронить чувства навсегда… Он старше меня на восемнадцать лет...

Она вздохнула, словно вспомнила что-то из того времени.

Ее лицо вдруг изменилось. Мягкость исчезла, уступая место жесткости, которую я знала слишком хорошо. Но теперь в этой жесткости был не расчет, а страх.

Она подошла ближе, взяла меня за руки. Ее ладони были холодными и влажными.

— Я не говорила тебе, но вчера,