Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов

окажет королевские почести посланнику Павла Первого, Россия этого не забудет. Этот конвой — не просто охрана. Это его отчаянная попытка купить благосклонность Петербурга.

Настало время прощания.

Я подошла к Шарлю. Мальчик стоял рядом с Архипом, одетый в теплый дорожный плащ, и смотрел на вооруженных гвардейцев с нескрываемым детским восхищением. Но когда я опустилась перед ним на колени, его губы задрожали.

—Мама — он обхватил меня за шею своими тонкими ручками, прижимаясь изо всех сил. От него пахло миндальным мылом и теплым молоком. — Вы ведь приедете к нам в Богемию?

— Обязательно, мой милый принц, — я с трудом сглотнула подступивший к горлу ком, целуя его в макушку. Мое сердце разрывалось от боли. Я спасла его отсмерти, но теперь снова отдавала в руки судьбы. — Слушайся Жозефа и Архипа. И помни: мы скоро встретимся.

Я поднялась, смахнув непрошеную слезу, и крепко, по-мужски пожала руку Жозефу.

— Сберегите его, Жозеф. Он — наша главная ценность.

— Ценой собственной жизни, мадам, — твердо ответил секретарь. В его глазах стояла абсолютная преданность.

Архип подошел последним. Наш верный, огромный смоленский медведь, который увозил сейчас свою семью на чужом корабле. Он поклонился Василию Петровичу, а затем мне.

— Храни вас Господь, батюшка-граф. Храни вас Господь, матушка-графиня, — пробасил он, и его голос предательски дрогнул. — Возвращайтесь живыми и здоровыми.Я за всем присмотрю.

Я обняла Архипа и шепнула.-А я присмотрю за графом Василием.

— По коням! — скомандовал Василий Петрович, резко обрывая прощание, потому что долгие проводы в нашей ситуации грозили превратиться в пытку.

Он помог мне подняться в карету, сел рядом и захлопнул дверцу. Кучер щелкнул длинным бичом.

Сорок королевских гвардейцев обнажили палаши, взяв экипаж в идеальное кольцо охранения. Карета тяжело тронулась с места, колеса заскрипели по белому гравию.

Я прильнула к оконцу. Оставшиеся на вилле провожали нас взглядами. Бьянка махала платком, прижимая к себе маленького Паоло. Жозеф, Анабель и Архип стояли плотной группой, в центре которой виднелась светлая макушка Шарля.

Затем вилла скрылась за поворотом аллеи.

Конвой взял рысь, и стук копыт кавалерийских коней слился в единый, оглушительный ритм, напоминающий барабанную дробь. Мы мчались на север. Позади оставались годы теплого, относительного покоя, запах лимонных деревьев и иллюзия безопасности.

Василий Петрович откинулся на спинку сиденья и взял мою руку. Его пальцы были твердыми и уверенными.

— Вы боитесь, Анна? — тихо спросил он, глядя, как за окном мелькают залитые весенним солнцем пейзажи Кампании.

— Я боюсь за них, — честно ответила я, не отнимая руки. — А за нас... За нас я перестала бояться в тот день, когда мы решили обвести вокруг пальца вице-канцлера Куракина.

Граф улыбнулся своей фирменной, хищной улыбкой старого волка.

— Вот и отлично, графиня. Значит, мы едем в Милан не как жертвы. Мы едем туда как игроки. И пусть генерал Бонапарт готовится — русская дипломатия еще никогда не сдавалась без боя.

глава пятнадцатая

Глава 15: Северная Италия в огне

Номер заказа 87179606, куплено на сайте

Королевский конвой Фердинанда Неаполитанского покинул нас у северных границ Папской области. Командир эскадрона, блестя белоснежным мундиром, отсалютовал Василию Петровичу палашом, развернул своих гвардейцев и с видимым облегчением ускакал обратно на безопасный юг.

Дальше наша одинокая карета покатилась на север в сопровождении лишь двух верховых слуг, которых граф нанял еще в Риме.

Чем дальше мы продвигались в сторону Ломбардии, тем разительнее менялся мир вокруг нас. Мягкие, пасторальные пейзажи Италии, словно сошедшие с полотен ренессансных мастеров, начали приобретать зловещие, уродливые черты.

Сначала это были лишь едва уловимые детали. Брошенная на обочине телега со сломанным колесом. Крестьяне, с угрюмым подозрением провожающие взглядом наш богатый экипаж. Закрытые ставни на окнах постоялых дворов.

А затем, когда мы пересекли невидимую, но осязаемую границу театра военных действий, война обрушилась на нас во всем своем чудовищном размахе.

Дороги, ведущие на юг, были забиты сплошным, стонущим людским потоком. Это были беженцы. Обезумевшие от страха семьи итальянских бюргеров и крестьян бежали от наступающей республиканской армии французов. Мужчины с почерневшими от пыли лицами тащили за собой перегруженные скарбом повозки. Женщины прижимали к груди плачущих детей. В их глазах читался первобытный ужас перед «безбожными якобинцами», которые, по слухам, грабили церкви и резали всех, кто носил шелковые камзолы.

Мы ехали им навстречу, словно лососи, плывущие против бурного течения. Наша карета двигалась медленно, кучеру то и дело приходилось осаживать лошадей, чтобы не задавить бредущих по обочинам людей.

Я сидела, прижавшись к стеклу, и не могла оторвать взгляд от этой картины. В моем двадцать первом веке Итальянская кампания Наполеона была лишь набором красивых стрелочек на контурных картах да восхищенными статьями о тактическом гении молодого корсиканца. Но здесь, в реальности тысяча семьсот девяносто седьмого года, эта гениальность пахла немытыми телами, лошадиным потом, конским навозом и свежей кровью.

— Не смотрите туда, Анна, — тихо произнес Василий Петрович, накрывая мою ладонь своей.

В отличие от меня, старый граф был абсолютно спокоен. Он сидел прямо, облаченный в простой, но добротный дорожный сюртук. Его лицо, осунувшееся после перенесенной болезни, сейчас напоминало маску высеченного из серого гранита полководца. Он видел Семилетнюю войну, он видел пугачевщину. Для него эти картины не были откровением, они были лишь издержками его профессии.

— Я должна смотреть, Василий Петрович, — хрипло ответила я, не отворачиваясь от окна. — Куракин послал нас сюда, чтобы мы оценили Бонапарта. Как мы можем его оценить, не видя того, что он оставляет за своей спиной?

В этот момент гул человеческой толпы перекрыл другой звук. Низкий, ритмичный, вибрирующий где-то в самой земле. Барабанный бой.

Толпа беженцев в панике шарахнулась к краям дороги, уступая место. Навстречу нам, в клубах густой белой пыли, двигалась регулярная армия.

Это были австрийцы.

Их знаменитые белые мундиры, которые так красиво смотрелись на парадах в Вене, сейчас были покрыты толстым слоем въевшейся грязи, пороховой гари и бурых, засохших пятен крови. Солдаты шли тяжело, волоча ноги в стоптанных башмаках. Многие опирались на ружья, как на клюки. Повозки, следовавшие за пехотой, были доверху набиты ранеными, чьи стоны сливались в один непрерывный, леденящий душу гул.

Это была армия, которая не просто отступала. Она была сломлена морально.

— Габсбурги проиграли эту кампанию, — констатировал Василий Петрович, с холодным профессионализмом оценивая состояние войск через стекло кареты. — Посмотрите на их офицеров,