Развод с драконом. Я стала хозяйкой запретного леса - Маргарита Фуаро

Вода взметнулась.

Связь оборвалась.

Голос Рейнара исчез, но перед этим я успела услышать его рёв — не драконий даже, а мужской, злой, беспомощный.

Фонтан успокоился.

В холле остались только мы, вода и лес, который теперь дышал где-то под полом ровнее.

Северин смотрел на меня с таким выражением, будто не знал, восхищаться моей наглостью или связать меня и спрятать в подвале ради общего блага.

— Ты понимаешь, что только что сделала? — спросил он.

Я устало прислонилась к краю фонтана.

— Да.

— И что же?

— Добилась, что бывший муж приедет лично.

— И это хорошо?

Я посмотрела на банку с семенем гнили, которую Матвей держал в руках как ядовитую змею.

— Это неизбежно, — сказала я. — Но теперь мы знаем, что искать.

Матвей осторожно поднял банку.

Шип внутри больше не бился.

Он замер.

И вдруг раскрылся.

Как семечко.

Из чёрной скорлупы показался крошечный белый корешок.

Не мёртвый.

Живой.

Но больной.

Я почувствовала, как у меня по спине пробежал холод.

Северин шагнул ближе.

— Этого быть не должно.

— Перестаньте уже говорить эту фразу, — прошептала я.

Белый корешок дрогнул и потянулся в мою сторону.

А потом из банки донёсся едва слышный голос.

Детский.

Не Тимоша.

Другой.

— Хранительница… спаси нас…

Глава 9. Голос в семени

— Хранительница… спаси нас…

Голос был таким тихим, что сначала я решила: показалось.

Но в холле все замерли.

Матвей побледнел. Северин шагнул вперёд и заслонил меня плечом. Кучер, выглянувший из лечебни, тут же исчез обратно, как человек, который окончательно устал знакомиться с чудесами.

Банка в руках Матвея дрожала.

Внутри чёрное семя гнили раскрылось, как больной плод. Из трещины тянулся тонкий белый корешок. Слабый, почти прозрачный. Он касался стекла и будто искал выход.

— Хранительница…

Теперь услышали все.

Матвей резко поставил банку на край фонтана и отступил.

— Сжечь, — сказал Северин.

— Нет.

— Ева.

— Я сказала нет.

Он повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнула злость.

— Это гниль.

— Это говорит.

— Гниль умеет говорить тем, что заставит тебя открыть дверь.

— А люди умеют говорить “сжечь”, когда боятся разобраться.

Северин резко выдохнул.

— Ты не знаешь, сколько людей погибло из-за таких голосов.

— Не знаю. Поэтому и хочу узнать.

Я подошла к банке.

Белый корешок внутри повернулся ко мне. У него не было лица, глаз, рта, но я почувствовала взгляд. Слабый, испуганный, почти детский.

— Кто ты? — спросила я.

Стекло запотело изнутри.

На мутной поверхности проступили тонкие линии. Сначала хаотичные, потом всё яснее: башня, дерево, маленькая ладонь, прижатая к стеклу.

Голос дрогнул:

— Мы… не умерли…

Матвей застонал и схватился за посох.

— Матерь крыла…

Северин побелел.

Не от страха.

От боли.

Я увидела это сразу. Его лицо стало неподвижным, как маска, но рука на рукояти ножа дрожала. Едва заметно. Только пальцы. Но дрожала.

— Кто “мы”? — спросила я.

Вода в фонтане потемнела.

И показала город.

Не настоящий — воспоминание. Зелёные башни под ясным небом. Белые мосты над каналами. Люди на площади. Дети у фонтана. Женщина с корзиной трав. Старик, кормящий птиц. Юноша в зелёном плаще, смеющийся рядом с девочкой в венке из листьев.

Живой Арвенн.

До леса.

До тумана.

До гнили.

Потом небо стало алым.

Над городом прошли драконы.

Я услышала крики.

Северин резко отвернулся.

Но вода не остановилась.

На площади вспыхнул источник. Люди бежали к нему. Кто-то молился. Кто-то пытался закрыть детей собой. Потом из-под земли поднялись корни — не чёрные, как сейчас, а зелёные, светлые, живые. Они обвили башни, мосты, дома, людей.

Не раздавили.

Спрятали.

Город ушёл вниз.

Будто земля закрыла над ним ладонь.

А потом в эту ладонь вонзили чёрный шип.

Вода вспыхнула тьмой.

Я увидела, как зелёные корни чернеют изнутри. Как люди внутри спящего города открывают рты, но не могут кричать. Как источник, пытаясь защитить их, начинает расти. Всё дальше. Всё шире. Захватывая землю, деревни, дороги.

Не чтобы пожрать.

Чтобы найти помощь.

Я отшатнулась.

Северин успел поймать меня за плечо.

— Хватит, — сказал он фонтану.

Вода успокоилась.

Но я уже увидела достаточно.

— Глухолесье не уничтожило королевство, — прошептала я. — Оно пыталось его спасти.

Матвей медленно опустился на ступень.

— Всю жизнь говорили, что Арвенн проклял себя. Что хранители сошли с ума. Что лес сожрал свой народ.

— Нет, — сказала я. — Он законсервировал его. Как организм закрывает рану рубцом.

Северин отпустил моё плечо и отошёл к фреске.

— Ты говоришь о моём доме так, будто это тело на столе.

— Потому что иначе я не смогу его лечить.

Он повернулся.

— Лечить? Ты видела это и всё ещё думаешь, что можешь лечить?

В его голосе сорвалась злость.

Не на меня. На прошлое. На город в воде. На драконов. На себя, потому что выжил.

— Я думаю, что обязана попробовать.

— Почему?

Вопрос ударил неожиданно.

Почему?

Потому что я врач. Потому что мальчик на столе жив. Потому что мёртвый город шепчет из больного семени. Потому что в моём мире я не успела к пациенту, а в этом мире мне дали ещё одну дверь, за которой кто-то ждёт помощи.

Я посмотрела на банку.

— Потому что они попросили.

Северин закрыл глаза.

На несколько секунд он стал не опасным мужчиной из леса, не изгнанным принцем, не человеком с ножом и тайнами. Просто уставшим выжившим, которому слишком долго никто не говорил, что его дом можно не только оплакивать.

— Голос может лгать, — сказал он тише.

— Может. Поэтому проверим.

— Как?

Я взяла банку обеими руками.

Матвей вскочил.

— Госпожа!

— Не открываю. Только смотрю.

— У вас это редко заканчивается “только”, — мрачно заметил Северин.

— Согласна, репутация уже сложилась.

Стекло под пальцами было холодным. Белый корешок внутри коснулся стенки напротив моей ладони.

И снова пришла боль.

Но теперь не резкая, не липкая, не тянущая. Другая. Боль долгой неподвижности. Как у человека, которого слишком долго держали без воздуха и света. Как у конечности, пережатой до онемения.

Я закрыла глаза.

— Тут не только гниль, — сказала я. — Есть живая ткань. Очень слабая. Почти задушенная.

— Это семя заражает всё вокруг, — сказал Северин.

— Потому что больное. Если в ране гной,