Телохранитель для пышки 2 - Рэй Харт

— Лежи, не говори, — шепчу я. — Сейчас придут врачи.

— Варя…

— Молчи!

Я оглядываюсь на дверь. Никого ещё нет. Где Кравцов? Где медики? Почему они не заходят в дом?

— Помогите! — отчаянно кричу я. — Срочно, нужна помощь!

Наконец внизу раздаются шаги — много шагов, бегут к нам на второй этаж.

Я снова смотрю на Максима. Его глаза закатываются, он теряет сознание.

— Не закрывай! — я держу его за руку, боюсь сделать ещё больнее. — Смотри на меня, Снегирь. Смотри!

Он открывает глаза с трудом. Взгляд мутный, но цепляется за моё лицо.

— Варя… я тебя…

— Знаю. Я тоже. Потом. Ты меня слышишь? Потом мне это скажешь!

В коридоре топот, крики. Кравцов врывается в комнату, за ним — трое с автоматами, в бронежилетах, потом забегают два медика.

— Варвара Сергеевна! — Кравцов бросается ко мне, помогает подняться.

— Максим сильно ранен, — сквозь подступившие слёзы говорю я. — Пуля попала в спину, там сломано ребро, оно повредило лёгкое.

Медики уже склонились над ним. Один перерезает рубашку, снимает бронежилет, второй ставит капельницу, слушает дыхание.

— Пневмоторакс, — коротко бросает врач. — Нужна срочная операция. Вертолёт уже на подходе.

— Вертолёт через десять минут будет на площадке, — Кравцов говорит мне, но я его почти не слышу.

Я стою рядом, обливаюсь слезами, смотрю, как медики колдуют над Максимом. Он потерял сознание. Я тревожно вглядываюсь, как его грудь поднимается — неровно, с хрипом.

Меня шатает. Кравцов подхватывает под локоть.

— Варвара Сергеевна, вам нужно в больницу. С вами всё в порядке? Вас не задело?

— Нет… Спасите моего Снегиря.

Я перевожу взгляд на Ленку. Её подняли, надели наручники, несмотря на раненое плечо. Она ни разу не повернула голову в мою сторону. Неотрывно смотрела на своего лежащего любовника в куче денег и луже крови.

Один из полицейских подходит к телу Михаила, проверяет пульс, отрицательно кивает Кравцову.

Я по-прежнему не чувствую ничего.

Медики укладывают Максима на носилки. Поднимают. Я иду рядом, держу его за руку — холодную, но живую. Пульс есть. Слабый, но есть.

— Держись, — шепчу я ему в самое ухо. — Ты обещал, что не оставишь меня.

Он не отвечает.

Но мне показалось, что его пальцы чуть сжимают мои.

Глава 13. Жди меня

Вертолёт — издаёт такой сильный грохот, он проникает в каждую клетку моего измотанного тела. Я сижу на жёсткой скамье, пристёгнутая ремнём, рядом на носилках лежит Максим. Медики рядом, контролируют его состояние ежеминутно. Я не смотрю на их руки — я смотрю на его лицо. Бледное, почти восковое. Губы синие. Только ресницы иногда вздрагивают.

В ушах заложено от шума, но я слышу, как один из врачей кричит другому: «Давление падает!». Потом какое-то слово на латыни, которого я не понимаю. Потом — «пневмоторакс нарастает». Я не знаю, что это значит, но звучит очень страшно.

— Он выживет? — кричу я, перекрывая рёв винтов. Врач не отвечает. Смотрит на монитор, куда-то тычет иглой. Я не повторяю вопрос. Я просто беру Максима за руку — его пальцы холодные, неподвижные, как у мраморной статуи. И шепчу:

— Ты обещал. Ты сказал, что не оставишь меня. Ты уже вернулся однажды. Вернись ко мне и сейчас. Я не отпускаю тебя, слышишь, Снегирь?

Через полчаса вертолёт идёт на посадку. Я вижу через иллюминатор крышу больницы — белую, размеченную зелёными кругами. Нас уже ждут. Люди в голубых халатах вывезли каталку и ещё какие-то аппараты.

Максима выгружают первым. Я бегу за каталкой, держусь за её край. Мне никто не мешает. Врачи, санитары, кто-то в белом халате — все расступаются, потому что на моём лице, наверное, написано такое, что спорить бесполезно.

— Вы не можете, — говорит медсестра у дверей операционной. — Только родственники.

— Я — его жена, — говорю я. И это правда. Не по закону, я жена по любви.

Она пропускает.

Операционная — ослепительно белая, пахнет антисептиком и спиртом. Максима перекладывают на стол. Лампы над ним зажигаются, и я вижу рану — на спине, под лопаткой, чёрное отверстие с рваными краями. Рубашку разрезали. Вокруг — люди в масках, в перчатках. Один из них, с внимательными и цепкими глазами, похожий на профессора из старого кино, смотрит на меня поверх марли.

— Выйдите, — говорит он негромко. — Это операционная. Кто её сюда пустил?

— Я останусь.

— Нет. Вам нельзя здесь находиться. Выйдите.

Я покорно выхожу.

Дверь закрывается.

Я падаю на пластиковый стул в коридоре. Кравцов садится рядом. Он тоже выглядит неважно, уставший и весь какой-то всклокоченный. Мы молчим. Просто сидим и ждём.

Через час я не выдерживаю и спрашиваю:

— Сколько может длиться операция?

— Часа три. Может, больше.

Я киваю. Смотрю на дверь. На красную лампочку над ней — «Операция». И продолжаю ждать.

Время ползёт как улитка по стеклу. Я слышу своё сердце — глухо, в висках. Вспоминаю каждую секунду этой страшной ночи: тоннель, машину, темноту, его лицо в свете лампы, его руки, которые сжимали пистолет. Как он накрыл меня собой. Как застонал, когда пуля вошла.

«Если с тобой что-то случится — я тоже не стану жить».

Глупый. Самоуверенный.

«Это я не стану жить, если тебя не будет рядом».

Я прижимаю голову к рукам на коленях, закрываю глаза. В голове — простые слова, не молитва: «Сделайте так, чтобы он выжил. Я ему должна десять лет. Пусть хотя бы десять лет мы будем вместе».

Прошёл второй час. Кравцов приносит кофе в пластиковом стаканчике. Я беру, но не пью. Ставлю рядом. Он постепенно остывает. Потом следователь уходит, но обещает через час зайти.

Больничный коридор пахнет лекарствами и спиртом. Вдалеке истерически плачет ребёнок, светловолосая женщина разговаривает по телефону, санитар возит каталку. А я сижу здесь, совершенно без дела, пока за дверью решается главный вопрос моей жизни: останется ли у меня кто-то на этом свете.

Ещё через час лампа гаснет.

Дверь открывается.

Тот самый врач, что меня три часа назад выгнал из операционной, выходит, стягивает шапочку и перчатки. Маска свисает на шею.

Я тут же вскакиваю.

Спросить ничего не могу — в горле совсем пересохло.

Он смотрит на меня, устало кивает.

— Операция прошла успешно. Пуля застряла в бронежилете, но от удара сломалось ребро, которое пробило лёгкое. Мы ушили. Поставили дренаж. Сейчас он в реанимации, под наркозом. Если не будет осложнений — через неделю переведём в обычную палату.