Телохранитель для пышки 2 - Рэй Харт

— Будет. — Врач кивает, я вижу усталые морщинки у его глаз и розовый след на носу от маски. — Он молодой, крепкий. Да и бронежилет спас. Ваш муж — везучий.

Муж.

— Когда его можно увидеть?

— Завтра утром, если он будет стабилен. Сейчас он в реанимации, туда нельзя.

Он уходит. А я падаю на стул. Не плачу — сил нет. Просто сижу и смотрю в одну точку.

— Варвара Сергеевна, — говорит Кравцов, он всё это время стоял у меня за спиной, я не слышала, как он вернулся. — Я отвезу вас домой. Вам нужно отдохнуть.

«Куда домой? Мне совершенно некуда ехать. Мой дом там, где Максим».

— Нет. Я останусь здесь.

— Здесь негде спать. Утром приедете.

— Я останусь, — повторяю я.

Он вздыхает. Но уже не спорит.

Мы идём в ординаторскую — крошечную комнату с продавленным диваном, чайником и пачкой печенья на столе. Кравцов оставляет меня, вновь уходит по делам. Я сижу на этом диване, обхватив колени руками, и думаю.

Думаю о Ленке. О её глазах, которые я видела в последний раз — злых, пустых, совершенно чужих. О том, как она стояла в своём серебристом платье, с пистолетом в дрожащей руке, и целилась в меня. И как она чуть не убила моего Снегиря.

Мы дружили с ней десять лет. Десять лет лжи.

Потом думаю об отце. Который продал меня. Который перехватывал письма Максима, который платил Михаилу, чтобы я была «хорошей женой». Который убил во мне веру в людей задолго до того, как я узнала правду об их плане.

Затем думаю о Максиме. Который закрыл меня собой.

Я ложусь на жёсткий диван, подкладываю под голову куртку. Но не сплю. Слушаю, как в соседней палате кто-то стонет, как медсёстры переговариваются в коридоре, как пикает кардиомонитор.

Утром я рано встаю. Умываюсь ледяной водой из крана в туалете. Смотрю на себя в зеркало — глаза красные, под ними круги, волосы спутаны. На мне та же одежда, что и вчера — в грязи, в пятнах крови. Крови моего Максима. Я еле сдерживаю рыдания.

Не переодеваюсь. Мне некому принести чистую одежду. Иду в реанимацию.

Медсестра долго смотрит на меня, потом говорит:

— Пять минут. Только пять. И не трогайте его — там трубки, капельницы.

Я киваю. Захожу.

Палата реанимации — тихая, полутемная. Только свет мониторов и аппаратов ИВЛ. Максим лежит на кровати, опутанный проводами, как паутиной. В носу трубка, на руке катетер, на груди — пластыри от электродов. Лицо белое как простыня, губы потрескались, глаза закрыты.

Он похож на того человека, которого я мысленно похоронила десять лет назад, так и не увидев его тела.

— Максим, — шепчу я. — Я здесь.

Он не слышит меня. Он без сознания.

Я сажусь на стул рядом, беру его руку — ту, без капельницы. Она едва тёплая. Но живая.

Монитор пикает ровно. Дыхание слышно — аппарат помогает.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — Я не сказала этого вчера. Я люблю тебя, Снегирь. И я никогда тебя не оставлю.

Мои пять минут быстро проходят. Медсестра заходит, трогает меня за плечо.

— Пора.

Я встаю. Наклоняюсь, целую его в лоб — осторожно, не касаясь трубок.

— Завтра приду снова.

Медленно выхожу.

Кравцов меня ждёт в коридоре. Рядом с ним — женщина в полицейской форме, с папкой бумаг.

— Варвара Сергеевна, нужно дать показания. Вы сейчас в состоянии?

— Да, — говорю я. Потому что нужно наконец закрыть это дело. Ради него. Ради себя.

Мы идём в пустующую палату. Медсестра разрешает нам побеседовать здесь, пока нет новых пациентов.

Я рассказываю всё — про Михаила, про Ленку, про отца. Уже без слёз, без эмоций. Спокойно, как на допросе. Потому что боль внутри уже не кричит — она просто лежит там, тяжёлым камнем.

Когда заканчиваю, Кравцов говорит:

— Елена Гаус вчера дала признательные показания. Против вашего отца тоже. Его задержат сразу же после прилёта в Россию.

Я не чувствую радости, ни облегчения. Не хочу, чтобы мне становилось её жаль.

— Что с ней будет?

— Будет суд. Ей грозит статья за покушение на убийство, организация преступного сообщества. Это лет десять-пятнадцать, если не больше.

Я киваю. Не спрашиваю про Михаила — он мёртв, и это всё, что мне нужно знать.

Выхожу из палаты. Снова сижу и смотрю на дверь реанимации.

И через три дня это наконец случается.

Мне вновь разрешают войти. Максим открыл глаза.

Я вхожу, сажусь на стул, беру его за руку. Он смотрит на меня — мутно, слабо, но узнаёт.

— Варя, — шепчет.

— Я здесь, — отвечаю я. — Я никуда не уходила.

— Знаю, — он выдыхает. — Я чувствовал… твою любовь.

Монитор пикает ровно. Я наклоняюсь, целую его в руку.

— Не смей больше меня так пугать, — говорю.

— Не уверен, что получится, — он почти улыбается.

Я стараюсь не плакать. Но глаза предательски блестят от влаги. Я сижу рядом, держу его за руку и смотрю, как он засыпает — спокойно, без хрипов.

Потому что самое страшное осталось позади.

Глава 14. Дом, где пахнет жареными лисичками

Через месяц.

Больница осталась позади. Белые стены, запах антисептика, писк мониторов — всё это теперь воспоминание, которое хочется забыть, но оно прилипло намертво.

Я веду машину. Максим сидит рядом — впервые за тридцать два дня не на каталке, не в инвалидном кресле, а на пассажирском сиденье. Он бледный, под глазами тени, лицо ещё не набрало здорового цвета. Но он жив. Он дышит. Он смотрит на дорогу и иногда щурится от солнца.

Молчим.

Просто слова сейчас лишние. Мы столько кричали, шептали, плакали в больничных коридорах и палатах. Теперь нас ждёт заслуженная тишина. Такая желанная, такая хрупкая.

За окном — ранняя осень. Деревья уже тронуты золотом, но листва ещё держится. Мы едем за город, в его дом. Тот самый, где он сказал: «Если с тобой что-то случится, я тоже не стану жить». Сейчас я везу нас туда — жить нашу лучшую жизнь.

Максим смотрит на лес, на повороты, на гравийную дорогу. Потом переводит взгляд на меня. Ощупывает глазами — от лица до рук на руле.

— Ты похудела, — говорит он.

— Немного.

— Не «немного». Щёки впали. Ты вообще ела, пока я там валялся без дела?

— Валялся без дела? — я усмехаюсь. — Ты в реанимации был. С пробитым лёгким. А я ждала твоего выздоровления.

— Значит, не ела.

— Ела. Кравцов приносил бутерброды.

— Кравцов. — Он хмыкает. — Ладно. Этого мужика