Новое тело для попаданки - Ариана Рос

Я медленно сажусь, свешиваю ноги с кровати. Ступни касаются прохладного каменного пола. Встаю, подхожу к маленькому мутноватому зеркалу на стене. Смотрю. Из отражения на меня глядит девушка с огромными серыми глазами и точёными скулами. Та самая, чьё лицо я увидела, и она больше не пугает меня.

— Здравствуй, — шепчу я своему отражению, — Начинаем новую жизнь вместе.

Зеркало молчит. Я усмехаюсь собственному сумасшествию и возвращаюсь к столу.

На подносе — хлеб, сыр, мёд в маленькой плошке и кружка тёплого молока. Я ем медленно, чувствуя, как силы возвращаются в тело. Вкус непривычный — хлеб плотнее, чем дома, мёд пахнет травами. Но это еда, и я благодарна за неё.

Записка лежит рядом с подносом, аккуратно сложенный листок с сургучной печатью. Я разворачиваю. На пустом листе красивым почерком сами по себе выводятся буквы и складываются в слова: «Мара, жду тебя в лазарете после завтрака. Приходи. Т.»

Сердце замирает. Я перечитываю дважды, потом ещё раз. Лазарет. Значит, туда, где лечат. Туда, где я могу быть полезна.

Я быстро заканчиваю завтрак, переодеваюсь в серое платье, которое вместе с подносом принесла мне девушка. Мой плащ висит на спинке стула, сапоги стоят у двери. Всё чистое, кто-то позаботился. Я проверяю сумку со снадобьями — мешочки на месте, туго завязанные, аккуратно уложенные.

— Всё, что у меня есть, — говорю я себе и вешаю сумку на плечо.

В коридоре меня ждёт девушка в таком же сером платье — та же, что приносила завтрак. Она переминается с ноги на ногу, поглядывая по сторонам.

— Леди Мара, господин Том просил проводить вас, — говорит она, — Я отведу.

— Спасибо, — киваю я, — Как тебя зовут?

— Элла, — она чуть улыбается, и в её глазах пропадает настороженность. — Пойдёмте.

Мы идём по длинным коридорам. Пол под ногами каменный, кое-где прикрытый деревом. Сводчатые потолки уходят высоко вверх, и в утреннем свете, льющемся из узких окон, кажется, что я иду по древнему храму. Стены украшены витражами, росписями, канделябрами с потухшими магическими шарами. Всё здесь дышит историей, магией, чем-то неуловимо чужим.

Элла идёт чуть впереди, иногда оборачивается, словно проверяя, не отстала ли я. Мы проходим мимо адептов в тёмных мантиях — они расступаются, провожают меня взглядами. Кто-то шепчет «Адель», кто-то «дочь Ведующей». Я не оборачиваюсь.

— Не обращайте внимания, — тихо говорит Элла. — Они просто вас не знают. Но Адель здесь знали очень хорошо…

— Я и не обращаю, — отвечаю я, и это почти правда.

Мы сворачиваем в боковой коридор, здесь светлее. В конце — массивная дверь из тёмного дерева. Элла останавливается.

— Лазарет, — говорит она. — Господин Том внутри. Я вас оставлю.

— Спасибо, Элла, — говорю я.

Девушка кивает и уходит, оставляя меня одну перед дверью.

Я стою, смотрю на тёмное дерево, на тяжёлую ручку, на едва заметную щель, из которой пробивается свет. За дверью слышны голоса. Том, и ещё один. Мужской. Низкий, чуть хрипловатый, болезненно знакомый.

Сердце замирает. У меня явно слуховые галлюцинации от всех событий, которые навалились на меня в последние дни.

Я стою перед дверью, сжимая ручку сумки. Глубокий вдох. Лазарет встречает меня запахами трав и какой-то странной, чужой чистотой. Не больничной, к которой я привыкла, а другой — с примесью магии, которая висит в воздухе, как электричество перед грозой.

Я Мара. Я дочь Ведующей. Я пришла сюда помогать.

Толкаю дверь.

Первый удар — запах. Спектр — лекарства, травы, спирт, кровь, и что-то ещё, неуловимое, родное.

Второй удар — он. Живой.

Стоит у стола, спиной ко мне. Светлые платиновые волосы. Широкие плечи, чуть сутулые — привычка хирурга подолгу стоять над столом. Руки. Те самые, мощные с выступающими венами под кожей. Руки, которые я представляла, когда училась накладывать швы. Уверенные, крепкие, спокойные. Живые.

Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Неужели галлюцинация? В ушах шумит, в горле пересыхает. Я сжимаю ручку сумки так, что костяшки белеют.

Рядом с ним Том — тот, кто встретил меня ночью у ворот. На стуле перед ними — парень с перевязанной рукой. Бледный, но весёлый. Роберт заканчивает перевязку, движения быстрые, точные. Я смотрела на эти движения сотни раз — в операционной, на лекциях, в записях, которые пересматривала по ночам.

— Мара, — Том обращается ко мне, — Проходи. Это Роберт, наш хирург.

Он оборачивается.

Серые глаза, которые я помню до миллиметра. Тот самый разрез губ, тот самый подбородок. Смотрит на меня с лёгким любопытством. Ни тени узнавания.

Конечно. Для него Марьяна Лебедева осталась там, в Петербурге. Живая, наверное. Студентка, которая слишком громко дышала в его кабинете и приносила конспекты, которые он даже не открывал. А потом интерн, на которую он даже смотреть не хотел, отмахиваясь проектами, к которым не имел ни малейшего интереса.

Я делаю глубокий вдох, стараясь унять дрожь в коленях. Роберт жив!

— Очень приятно, — говорит он, отходя от стола, — Том рассказывал, вы приняли роды в лесу?

— Да, — мой голос звучит ровно, спокойно, — Дин с Лизой нуждались в помощи.

— Без магии, — уточняет он.

— Без магии, — подтверждаю я.

Роберт смотрит на меня. Что-то мелькает в его глазах — удивление? Интерес? — но он быстро отводит взгляд. У меня есть секунды привести своё распрыгавшееся в груди сердце в порядок. Вдох-выдох. Нельзя показать волнение.

Том откашливается.

— Роб, — говорит он, — помнишь наш спор?

— Помню, — Роберт поворачивается к нему. В таком знакомом голосе звучит сомнение или предчувствие неприятностей?

— Я выиграл, — Том улыбается, — Квазар вошёл первым.

— И что ты хочешь? — в голосе Роберта растёт настороженность.

— Она, — Том кивает на меня, — Пусть остаётся. В лазарете. Твоим ассистентом.

Я смотрю на Тома, потом на Роберта. Моё сердце снова начинает колотиться.

Роберт хмурится.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — Том вальяжно прислоняется к стене, — Ты сам говорил, что без помощника не справишься.

— Она девушка, — возражает Роберт.

Я чувствую, как волнение и трепет от встречи с живым Робертом сменяются негодованием, внутри всё закипает. Те же слова. Те же интонации. Сколько раз я их слышала в той, прошлой жизни.

— И что? — Том поднимает бровь.

— Хирургия — это не женское дело, — говорит Роберт,