Новое тело для попаданки - Ариана Рос

подушечках, лежали скальпели, зажимы, иглы. Металл был тёмным, с едва заметной гравировкой, будто каждый инструмент выковали вручную. Тяжёлые, непривычные, но остротой они не уступали тем, к которым я привык.

— Здесь всё иначе, — сказал я вслух, не оборачиваясь к Маре, — Но работать можно.

Она ничего не ответила. Я услышал, как звякнула склянка, которую она переставила с места на место.

Она стояла рядом, перебирая склянки с мазями. Движения спокойные, уверенные. Слишком уверенные для лесной целительницы.

— Вы когда-нибудь работали с такими инструментами? — спросил я, кивая на хирургический набор.

— Нет, я работала с другими, — ответила она, не оборачиваясь. — Но принцип тот же.

— Какой же?

— Острые предметы режут, тупые — раздвигают. Нитки сшивают. Всё остальное — техника.

Я усмехнулся. В этом она была права. Беленькое с беленьким, красненькое с красненьким — вот и вся хирургия, как говорил мой научный руководитель в своё время.

Первый пациент не заставил себя ждать. Парень с ожогом на плече — я его уже перевязывал. Рана воспалилась, магия не помогала.

— Придётся чистить, — говорю я, указывая на инструменты, — Будете ассистировать. Дайте пациенту обезболивающее зелье.

— Хорошо, — беспристрастно отвечает Мара.

Она подходит к столу, и я замечаю, как её пальцы пробегаются над предметами, выбирая нужные. Затем она берёт правильное зелье из стеллажа и без лишних разговоров даёт его парню.

— Скальпель, — протягиваю я руку.

Она подаёт. Точно, без задержки.

Я начинаю иссекать омертвевшие ткани. Парень, под действием дурманящего зелья, лежит неподвижно, только дыхание чуть участилось.

— Зажим, — командую я.

Мара подаёт.

— Кровь, — замечаю я через минуту, когда из раны побежала струйка посильнее.

Она уже держит пропитанную кровоостанавливающим зельем салфетку. Прижимает точно к нужному месту.

— Если бы вы ещё и кофе варили, я бы решил, что умер и попал в рай, — неловко пытаюсь иронизировать, чтобы снизить градус серьёзности.

Смотрю на Мару. Она не смотрит на меня в ответ, даже головы не поднимает. Всё внимание — ране.

— Промыть, — говорю я.

Девушка шустро наливает отвар из склянки, не пролив ни капли. Я пришиваю дренаж в виде резиновой трубочки. Руки Мары двигаются в такт, без напряжения и суеты подавая то, что нужно.

Она двигается так, будто мы работаем вместе не первый год. Ни одного лишнего вопроса, ни одного неверного движения. Я даже забываю, что она — «лесная целительница». В эти минуты она просто... ассистент. Почти идеальный ассистент.

В какой-то момент я ловлю себя на мысли, что это напоминает… что-то. Но что? В моей операционной никогда не было ассистента, который работал бы так. Ни в той жизни, ни в этой.

— Вы где учились? — спрашиваю, затягивая последний узел и накладывая повязку.

— Я уже говорила, — отвечает Мара, убирая инструменты, — Матушка научила меня всему.

— Она в прошлой жизни была хирургом?

— Не знаю. Она не рассказывала о прошлом, — сухо отвечает она, — Вот, возьмите мазь от воспаления, она вытянет гной, — девушка протягивает мне баночку с притёртой крышкой.

Я хочу порасспрашивать Мару ещё, но она уже отошла к чану, мыть руки. Я смотрю ей в спину, пробегаю взглядом по её точёной фигурке, наблюдаю как она двигается. Плавно, экономно, без лишних движений. Так двигаются хирурги, которые провели за столом немало часов.

Странно, — подумал я. Очень странно.

Ветер из открытого окна доносит от неё слабый аромат — травы, мёд, лёгкий, едва уловимый запах лесной земляники. Знакомый. До боли знакомый. Он царапает что-то в подсознании, но я закрываю глаза на секунду и не могу вспомнить.

Следующие полчаса мы проводим в гробовой тишине.

Неловкое молчание прерывает новый пациент — молодая девушка с рассечённой ногой, неудачное падение на полигоне. Рана глубокая, но чистая. Я решаю зашивать, а Мара снова ассистирует.

Она ловко держит края раны зажимами, пока я накладываю швы, не чета Тому. Ощущаю её пальцы совсем рядом с моими. Тёплые, уверенные, даже слишком для столь хрупкой девицы. Такой близкий контакт между двумя малознакомыми людьми возможен только в операционной.

Я почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Незнакомое, странное. Животное, почти. Но быстро отогнал это ощущение.

«Не хватало ещё…» — мысленно одёргиваю я себя.

— Готово, — говорю я, заканчивая шить, — Можете сами положить повязку.

Она кивает и делает. Я смотрю на её руки. Длинные, тонкие, аккуратные пальцы.

— Вы умеете вязать узлы? — спрашиваю я, чтобы отвлечься.

— Умею, — она не поднимает глаз, — Ведующая научила.

— Хирургические?

Она замирает на секунду. Потом продолжает перевязку.

— Всякие, — отвечает она спокойно, — В лесу разное нужно.

Я не стал уточнять. Но что-то в её руках, в движениях, в том, как она затягивает бинт, кажется мне знакомым. Не могу отделаться от этого.

Пациентка уходит, мы снова остаёмся наедине. Я раскладываю инструменты, Мара протирает стол. Тишина почти полная, только шуршание ткани и звон металла.

— Вы всегда такая молчаливая? — я останавливаюсь и смотрю прямо на девушку.

— А вы не привыкли к женщинам, которые молчат? — с ироничной интонацией отвечает она вопросом на вопрос, не поднимая на меня взгляд.

— Вы жили с Ведующей? Она учила вас всему с самого детства? — я продолжаю приставать с вопросами, отворачиваясь к стеллажу.

Почему-то очень хочется её разговорить.

— Да, — отвечает она, — ...Не помню детства. Я была маленькой.

Я вновь поворачиваюсь к Маре. Она стоит у стола, сжимая тряпку. Её лицо спокойное, но я замечаю, как напряглись её плечи. Наверно я её достал.

— Вы не похожи на девушку из леса, — не унимаюсь.

— А на кого я похожа? — она, наконец, поднимает на меня глаза. Серые, огромные, с пушистыми ресницами.

Я смотрю в них и не могу отвести взгляд. Что-то в этих...красивых...глазах. Во взгляде. Болезненно знакомое.

— Не знаю, — заключаю я, — Но вы уверены в себе. Слишком уверены для человека, который не работал в лазарете.

— Может, я просто не боюсь, — она усмехается, — Или умею делать вид.

— И то и другое — редкое качество.

— Для девушки? — в её голосе снова стальные нотки.

— Для молодого человека, — отвечаю я, — Любого пола.

Она смотрит на меня. Долго. В её глазах вдруг мелькнуло что-то — удивление? Сомнение? — но